Страница 53 из 92
Вот бежит он, задыхаясь и изнемогая от усталости и страха. Падает в траву, прикрыв голову руками. Потом чувствует, как на шею накидывают аркан и гонят за арбой под зноем и пылью. И уже не один он плетется за арбой. Тысячи людей, худых, окровавленных, черных от загара и пыли, бредут, как скот на продажу, повязанные сыромятными ремнями. А рядом вертятся на косматых бахмутах татары — табунщики и, щерясь по-волчьи, подгоняют плетями то волов, то полоняников. И дивно: если нет рядом сотника или какого бея, дремлет табунщик в седле, бросив кнут поперек коня. Но стоит появиться начальному человеку, — начинает ордынец лютовать, показывая изрядное рвение. Проедет бей — и опять дремлет нукер, опустив плеть.
«Стало быть, страх перед сильным заставляет его свирепеть, и драться, и выказывать сугубую ретивость».
И вспомнил Николай другое…
Вот идут татары через реку. Неспешно идут, уверенно. Дело свое походное делают без особого поспешания. Однако же как заметили, что на берег выехал хан Бити-Гирей — над всеми ними владыка и повелитель, — тут же ринулись вперед, дабы видел хан, сколь смелы они и проворны.
И выходило — храбрые, но хана своего боятся больше, чем врагов.
«Стало быть, власть заставляет воинников друг против друга идти, власть и есть причина войны, — подумал Николай. — И подвластные царям и ханам люди друг на друга идут войной, когда начальные люди ту войну затевают».
«Почему же они без конца воюют? Чего в войне ищут?» — подумал Николай дальше.
И вспомнил: князь Михаил Львович, насмешливый, злой, упрямый, повторяет одно и то же, со вкусом повторяет, с удовольствием — «Затравим углежога!». То есть Сигизмунда Казимировича — совсем еще недавно законного своего государя.
А почему? Почему Сигизмундова родного брата, Александра, Михаил Львович столь же сильно любил, сколь ненавидит ныне Сигизмунда. Потому что Александр и Михаилу Львовичу, и его братьям, и иным родичам много всего дал — и городов, и сел, и бортей, и угодий, и денег, и почестей. А Сигизмунд владения у рода Глинских отнял и другим панам отдал, а немалую часть себе забрал. И теперь Михаил Львович все это хочет обратно вернуть.
Только сил Князевых оказалось немного. И он попросил себе подмоги от королева недруга — царя Василия. И хотя царь подмогу дал, только и ее не хватило. И вот ныне пошел Василий Иванович с Михаилом Львовичем супротив Сигизмунда купно воевать, отбирать утерянное, а повезет — то и сверх того взять, что в руках окажется. А более всего желали оба заполучить Смоленск.
Здесь Николая вдруг будто осенило. «Как же так, — подумал он, — союзно и оплечь один с другим идут они на короля, а каждый своих людей в Смоленске имеет и друг от друга тайны хранит? Никак, Михаил Львович желает город Смоленск в вотчину себе взять и от московского царя отложиться?» И от придуманного стало ему ох как нехорошо, тревожно и страшно.
Но, — согласно дурным чувствам, говорил ему разум, холодный и ясный, — что же еще может быть причиной Смоленской войны, как не происки Михайлы Львовича, что стал под королем Сигизмундом подыскивать его города и земли? А опору тому нашел в Василии Ивановиче, ибо каждый из них норовит друг друга обмануть: Глинский думает, что царь Василий для него у поляков Смоленск отобьет, а царь надеется, что воевода Михайла Львович, город у короля отобрав, подарит его Московскому государству.
И в этой войне, как и во всякой другой, посады горят, и люди погибают, и горем полна земля…
Все они проснулись от неистового грохота. Выскочив в чем попало за порог, Николай увидел десятки сонных, полуодетых, тревожно перекликавшихся людей. Люди теснились маленькими кучками, от страха широко раскрыв, глаза, смотрели в одну сторону — на высокую стену, на венец Крылошевской башни, что чернел поодаль. За ней, выше венца, вставала до неба розовая завеса огня от подожженных враз посадов.
Через стены, оставляя огненный след, летели ядра и стрелы, обмотанные зажженной паклей. Снова занимались крыши домов. И хотя сила ночного удара была не больше, чем днем, во тьме все казалось намного страшнее. К стене опрометью бежали жолнеры, громко крича:
— Московиты идут на приступ! Ратуйте, люди!
За ними побежали горожане, посадские — сперва несколько человек, затем еще и еще.
Николай, опустив голову, стоял неподвижно. Потом медленно вернулся в избу. Все постояльцы были на месте. Только хозяин где-то пропадал.
Николай переглянулся с кузнецом и, отвернувшись к стене, улегся на лавку. Кузнец, опустив глаза, взобрался на печь и, посопев немного, замолк — не то заснул, не то притворился спящим.
Под утро вернулся Бочаров — усталый, грязный. Сбросил кожушок, стянул сапоги.
— Сколь наших побили — спаси Христос! Тыщи две, а то и более.
Кузнец промолчал. Жена его» заворочавшись, запричитала.
Николай спросил:
— Как так вышло, Кирилла?
— Пьяные они шли, Да все больше посоха, мужики — не воины. Пищальников немного было.
«Две тыщи!» — подумал Николай. И вспомнил маленького щуплого жолнера, убитого минувшим днем. Почему-то пригрезилось Николаю: лежат маленькие жолнеры — все как один похожие друг на друга, и побито их — видимо-невидимо. «За чью дне корысть пали они? — опять спросил сам себя Николай. — За какую маммону?»
Тихо обулся и, неслышно ступая, вышел из избы. Синий дым полз между домами, над бревенчатыми мостовыми города. Бродили вдоль стен монахи в черных рясах. С ними ходили женки, всматриваясь в лица жолнеров, лежавших на досках, на бревнах, на связках веников.
Возле иных крутились лекарки, знахари. У ног других — дьячки да псаломщики банили отходную. Изредка то та, то иная женка пронзительно вскрикивала, валилась наземь, признав в убитом свою кровинушку. Тотчас же рядом с нею оказывались соседки; сродственницы. Плача неутешно, утешали несчастную: жалея подругу, жалели иксами себя, и всех осиротевших и обездоленных.
«А за стеной, — подумал Николай, — почитай, впятеро боле убитых да покалеченных, и некому над ними плакать. Недели через три, а об иных только через полгода узнают матери и жены в Москве или во Пскове от уцелевших земляков, что возвратятся домой. И будут плакать так же, как плачут сейчас матери и жены-смолянки, но станут винить во всем тех, кто убил их сына или мужа. А эти клянут сейчас московитинов и псковичей душегубами, но ни одни, ни другие не ведают, что не тот убивает, кто ударил смертельно, но тот, кто вложил ему в руку меч и послал на убийство. Вот она — правда. Не стану более двум господам служить, и одному из них тоже не стану. Однако же сделаю все, чтоб не лилась кровь людская», — с горячностью подумал Николай, искренне удивляясь, как раньше до этого не додумался, как столь простой истины не постиг? И сам ответил: «Жил, как все. Ни над чем не задумывался. Многим вракам верил и всяческой несусветице, а ныне, познав правду, гоже ли мне держаться за старое?»
Будто клятву произнося, сказал вслух:
— Никак не гоже.
За спиной послышался негромкий хохоток, будто подслушал кто-то его мысли и над последними словами решил посмеяться.
Николку будто по лицу хлестнули — и обидно ему стало, но и, кроме того, дивно: кто это может в столь злую годину посмеиваться?
Волчонок оглянулся и увидел в полусажени за спиной Аверьяна Рыло.
Не здороваясь, зло глядя в лицо Аверьяну, не скрывавшему, как бы назло ему, улыбки, Николка спросил сумрачно:
— Чего зубы скалишь, дядя Аверьян?
Не сгоняя с лица озорства и не гася в глазах смеха, Аверьян проговорил миролюбиво:
— Иду и дивлюсь, кто это столь шибко бежит, руками машет, сам с собою разговаривает? Подошел поближе, а это мой товарищ, оказывается, сам себя, разумного, спрашивает и себе же, разумному, отвечает.
— А кого же спрашивать? — распаляясь, почти выкрикнул Волчонок. — Тебя, что ли?
— Ну, хоть и меня. Со мною даже князь Глинский говорить не брезговал.
— И часто он к тебе за советом бегал? — продолжал задирать Николка.