Страница 51 из 92
В начале января 1513 года большой государев полк подошел к Смоленску и встал под его стенами.
В осадном сидении
Волчонок поспел в Смоленск задолго до того, как в градских окрестностях показались первые русские загоны. Однако не он был первым, и тем более не был единственным, кто принес весть о готовящейся войне. И хотя она еще не началась, уже ранней осенью не было в Смоленске человека, который не знал бы, что с недели на неделю, а может, и со дня на день появятся возле города русские отряды.
И уж совершенно ясным Стало, что войны никак не миновать, когда пришла в Смоленск страшная весть: в замке Тракай, в тюрьме, померла королева Елена Ивановна.
Как только стало известно, что война объявлена, что Василий Иванович сложил с себя крестное целование соблюдать с Литвою мир, что полки русские несметною силой идут к литовскому рубежу — посады и слободы враз обезлюдели: все, кто мог, тут же бежали в град.
Клевреты короля зло пересмеивались, вопрошали беглецов, держащих московскую сторону:
— Что же не ждете единоверцев, не встречаете хлебом-солью? Али латыне — поганые язычники — ныне стали для вас милее православных избавителей?
Ревнители древлего византийского благочестия затравленно зыркали очами, не находя слов, обиженно сопели в усы.
Николай за немалые деньги уговорил Кирилла Бочарова пустить его к себе.
Изба у Бочарова была невелика — он, как и Николай, жил один да кроме Николы пустил еще троих — кузнеца Трофима по прозвищу Копченый с женой Марьей да сынишкой Кузькой. Кузнец с семейством поселялся на печи, а Николай с хозяином — в горнице, на лавках.
По нынешним временам жили у Кирилла просторно — в иных избах ютилось по десять человек. Не только по родству да свойству собирались люди — общая беда сводила. Да и как мог русский человек соплеменнику в горе не помочь? А разве не была та война для народа бедою и горем?
Только не знали теперь люди, чему огорчаться, чему радоваться. Пришли русские полки под стены Смоленска — вроде бы радоваться надо, а они стали на холмах вокруг града пушки уставлять да посады жечь.
А через неделю, с рассвета, загрохотало вокруг Смоленска: будто невиданной силы гроза скопилась над городом, только вместо дождя обрушились на дома и стены сотни стрел с горящей паклей, а вместо молний — каленые ядра.
Дым встал над городом, сажа и пепел заслонили солнце. Заплакали, запричитали женки; мужики, что отсиживались по избам, не желая идти на стену сражаться против единоверцев, не знали, что говорить, куда глаза девать.
Николай, как только загремели московские пушки, кинулся к стене. Вместе с ним побежал и Кирилл, так было от воеводиных людей безопаснее: да и в Москве им так поступать советовали и Флегонт Васильевич, и Глинский.
В конце узкой, окутанной дымом улочки они увидели желтые пляшущие сполохи костров и черную стену Крылошевской башни. Подбежав ближе, они поняли, что улочка забита дымом не от пожара — слава Богу, пока еще ни одна изба не занялась, — а от того, что вдоль городской стены у башни горит десяток костров, на «которых в больших котлах варят смолу и воду. Жолнеры пока еще не поднимали ведра с горячей смолой и кипятком на стену, но уже десятки веревок свисали к земле, и осажденные лишь ждали начала приступа, чтобы пустить их в ход. У самой башни начальственного вида человек с усами в два вершка, в лихо заломленной шапке, прокричал:
— Возьмите багры да глядите внимательно за избами на улице! Ежели какая начнет гореть, растаскивайте по бревну, не давайте огню на другие избы бечь!
Кирилл и Николай повиновались.
Встав спиною к башне, они смотрели, задрав головы, как то с шипением, то со свистом перелетают через стену московские ядра. Падают в снег, крутясь, вздымая облачка пара. Одно ядро, упав поблизости, сотрясло землю, другое пробило крышу недальней избы. Усач замахал руками, закричал:
— Чего стоите! Бегите скорей! Сейчас загорится!
И сам побежал к избе, втянув голову в плечи, высоко вскидывая ноги. Кирилл, Николай и еще с полдюжины мужиков, выставив багры словно пики, кинулись вслед. Пока они бежали, упало еще одно ядро, проломив еще одну крышу. Часть мужиков бросилась в сторону, остальные полегли в избу, пострадавшую первой.
Над ее кровлей уже закурился дымок, из-под стрех показались узкие и еще недлинные языки огня.
Кирилл прислонился к стене избы, Николай влез к нему на плечи и на четвереньках заполз под крышу. Огонь уже вовсю гулял по чердаку, плескался меж сваленными в беспорядке жердями, досками, трещал в соломе, лизал веники, повешенные под коньком.
На юношу Пахнуло жаром и чадом, и он бестолково закружился, размахивая багром, сбивая как попало пламя. На помощь к нему протискивался Кирилл. Вдвоем они выбили пару досок и стали с крыши горстями кидать в огонь снег. С двух сторон на избу взбирались мужики с лопатами. Вскоре из-под кровли повалил пар, огонь шипел, свертываясь. Нет-нет да и вспыхивал иногда один-другой сполох, но уже стало ясно, что изба спасена.
С крыши хорошо было видно, как и на других избах мужики закидывали огонь снегом; лишь в немногих местах огонь бесчинствовал, неукротимо буяня и не покоряясь людям. Возле таких пожарищ народу было особенно много. Люди кричали, шумели, растаскивали баграми избы, раскатывая их по бревну, раскидывая по снегу угли, затаптывая в снег дымные головешки.
Внезапно обстрел стал затихать, замолкли одна за другой пушки. И в наступившей тишине слышались фырканье коней, людской говор, стук топоров, скрежет пил — только теперь казались они чересчур громкими.
Мужики, сгрудившись возле избы, переговаривались:
— Чего замолк-то Василий-царь?
— Надо быть, зелья не хватило.
— У его на всех хватит. Бают, два ста пушек стоят под градом.
— Не вздумал ли ко граду приступать?
Мужики враз повернулись к Николаю.
— Я, православные, ни разу ни к одному граду не приступал, — дивясь мужицкой о нем осведомленности, растерянно начал Никола. — Я в поле казаковал. Однако от других слыхивал: как пушки смолкнут — жди приступа.
Мужики, кто испуганно, кто с интересом, снова одновременно поглядели на стену. И по тому, как недвижно и напряженно застыли на стене жолнеры, по их окаменевшим спинам поняли мужики, что русские силы копятся под стеной для приступа.
Вдруг в городе все замолчало. Только трещали догоравшие избы да надсадно — видать, к беде, к чему же еще? — кричали бесчисленные вороны. И в низкое зимнее небо оттуда, из-за стены, полетел предвестником несчастья хриплый вопль трубы.
— Идут! Идут! — закричали друг другу смоляне и, повинуясь какому-то неведомому прежде чувству, лавиной хлынули к стене.
Николай бежал вместе со всеми, любопытствуя что же происходит на той стороне? Твердо решив разобраться в происходящем, он быстро влез на стену под двускатный деревянный навес. У внешнего края стены плотно стояли жолнеры, уложив перед собой пищали, арбалеты и луки.
Николка встал за спинами двух низкорослых воинов, вытянув шею, взглянул на склон горы, на посад, на недалекую реку.
Картина, развернувшаяся перед его глазами, показалась увиденной во сне: все было окрашено и два цвета — белый и черный — и, как во сне, происходило в тишине, хотя тысячи людей и коней двигались перед ним, и конечно же и кони были разной масти, и одежда была многоцветной. Два цвета, белый и черный, бросались в глаза, и других будто бы и не существовало в природе вовсе.
…Белые снега полегли на землю, докуда хватал глаз. Снег укутал поля, засыпал леса, покрыл слободы и посады, припорошил дороги, пал на днепровский лед. Под неярким солнцем снег то отсвечивал старым серебром на ветвях деревьев, то чуть голубел в распадках и по склонам овражков, то сиял лебяжьей белизной на дальних от посада полях.
А там, где прошло войско, снег был грязным и темным; перемешанный с золой и головешками, испачканный конским навозом, затоптанный лаптями и сапогами, изрезанный и вдавленный колесами и полозьями.