Разрушенные (ЛП)

И мне было плевать, даже если она сделает это. Я бы лучше был уничтожен ею, чем жил всю оставшуюся жизнь, сражаясь с условным рефлексом. Я не мог продолжать так жить — это не было жизнью. Я хотел большего. Я хотел ее. Я хотел Зел.

Я никогда не отпущу ее.

Она — моя.

Ее мать — моя.

Моя. Моя. Черт побери, моя.

Клара пританцовывала по моему дому, ее маленькие пальчики касались каждой статуи, что я сделал. Так же, как ее маме — ей нужно было прикасаться.

Она обернула свои ручки вокруг фигуры детеныша-медведя, протолкнула свои маленькие ручки в пасть волка, похлопала сов по головам и поцеловала верхушки голов пони.

В ее глазах теплилось изумление, и я хотел отдать ей все.

Меня не волновало, что она управляла мной. Меня не волновало, как безумно и неуравновешенно быть настолько одержимым ребенком, которого только что встретил. Никто не в состоянии понять истинную свободу, которую я чувствовал после двадцати двух лет жизни во тьме.

Клара была ходячим солнцем, и я был готов следовать за ней через все восходы и закаты.

Мое сердце раскололось на куски, звеня надеждой. Прежде чем я мог остановить себя, я пробормотал:

— Они все твои. Все до единого.

Зел замерла рядом со мной.

— Что? — ее глаза вперились в мои. В них вспыхнуло изумление, за которым последовало раздражение, смятение. — Ты не можешь. Нам негде хранить их. — Она опустила взгляд, ее плечи поднимались и опадали, когда ее дыхание ускорилось. Я не винил ее за то, что она была выбита из колеи — была в состоянии повышенной готовности, наблюдая за каждым моим шагом. У нее не было причин доверять мне, и она понятия не имела, что я осознал, что быстрее засуну пистолет себе в рот и пущу пулю, чем причиню боль Кларе.

Я не подчинюсь. Василий был последним ребенком, которого я убил.

Зел выпрямила спину, ее выражение лица было отстраненным.

— Это очень щедро с твоей стороны, но мы не можем взять их.

Клара резко затормозила передо мной, едва остановившись, прежде чем врезаться в мои ноги.

— Я люблю их. Люблю. Люблю. Люблю.

Мое лицо и уши все еще горели там, где она держала меня за голову, когда обнимала. Когда ее ручки обхватили мое лицо, мои внутренности вспенились, а мозг был готов взорваться. Меня почти вырвало на подъездной дорожке, когда я боролся со своим условным рефлексом. Воображение забрасывало меня образами смерти и расчленения. Я окаменел и не мог открыть глаза на тот случай, если найду ее порванной на кусочки на земле.

Но я сумею оттолкнуть ее.

Я буду держаться твердо.

Я спасусь, и она будет жить.

Я стиснул зубы, понимая, что мне придется контролировать себя, каждый раз, когда она подходит близко. Я никогда не был рядом с кем-то, кто касался меня так непринужденно.

— Поблагодари мистера Обсидиана за предложение, Клара, но ты знаешь, что у нас нет места, — Зел положила руки на голову Клары, проводя пальцами по ее каштановым волосам.

Клара надулась, взглянув на меня, а затем на Зел.

— Но... Я люблю их. Я хочу их всех в свою комнату. — Ее красивые карие глаза перемещались между нами, сверкая разочарованием. — Все они живые внутри. Им нужен дом. Им нужен кто-то, кто будет любить их и гладить их, и кормить, — громкий кашель прервал ее, вынуждая прижать руку ко рту и развернуться к Зел.

Тело Зел оцепенело. Она вцепилась в плечи Клары. Ужас, что отразился в глазах Зел, разбивал мне сердец. Это был просто кашель... разве не так?

— Дыши. Вот так. Тебе нужно…

Кашель остановился так же внезапно, как и начался, и Клара покачала головой. Вытерев рот задней части руки, она топнула ножкой.

— Я ненавижу кашлять. Это больно.

Зел прижала ее к себе, обнимая.

— Я знаю. Мы найдем способ остановить это. Скоро.

Я любил наблюдать за их взаимодействием вместе — такая естественная любовь. Семейная связь, которую я потерял навсегда. Зависть заполнила меня. Мое тело изнывало от желания занять место Клары — наслаждаться комфортом и безопасностью чьих-то объятий.

— Ты страдаешь от сенной лихорадки, Клара? — спросил я, привлекая внимание Зел ко мне. В ее глазах было нечитаемое выражение, защищая ее проклятые секреты.

Оживленность в Кларе немного увяла, но медленно пламя возвращалось. Она покачала головой.

— Я не знаю, что это. Это заболевание, которым лошади заражаются от сена?

Зел выпустила тяжелый вдох, затем рассмеялась.

— Нет, но оно имеет много значений. Сенная лихорадка — это когда у тебя аллергия на пыльцу или другие раздражители в воздухе.

Я ожидал, что Клара будет задавать сотни вопросов, но ее взгляд был серьезным, она кивнула.

— Понятно.

Повернувшись ко мне, она произнесла:

— У меня аллергия на воздух.

Зел издала небольшой удушающий звук, и я не мог объяснить, почему мой желудок решил бороться с моим сердцем в таком болезненном танго.

— У тебя аллергия на воздух?

Она подошла к статуе барсука, ее дыхание было немного хриплым.

— Должно быть, да, потому что я много кашляю, а я дышу только воздухом, а не пы-пыльцой.

Зел крепче обхватила себя руками, ее глаза прикованы к своей дочери.

Что-то было не так.

Мои инстинкты охотника пытались разгадать ее секреты, но она внезапно разомкнула руки и хлопнула в ладоши.

— Почему бы тебе не подарить Кларе одну из статуй? — она повысила голос, когда обратилась к Кларе. — Как насчет того, что ты выберешь одну? У нас есть комната для гостей.

Клара оживилась и просияла.

— Ладно. — Покружившись на месте, ее улыбка увяла. — Но их так много. Как мне выбрать?

Я не мог сдержать укол боли от того, чтобы заставить выбирать. Я не мог сделать это — не тогда, когда я хотел, чтобы она забрала каждую чертовую вещь в моем доме. Они не значили ничего для меня. Если я мог поделиться ими и получить улыбку или две в ответ — это делало меня богаче, чем все состояние моей семьи.

Сделав шаг ближе к Зел, я пробормотал:

— Они все ее. Все до единой.

Зел напряглась, и все чего я хотел — это прикоснуться к ней, предложить какое-то подобие комфорта. Что-то тяготило ее, и я хотел оказать поддержку — даже если она не доверяла мне.

Коснувшись ее щеки, я ожидал натиска условного рефлекса. Я был готов к боли и приказам, но вместо того, чтобы мучиться, была только пульсация и дрожь.

Терпимо.

Мои глаза расширились. Это был ключик? Подтолкнуть себя к границе своей выносливости — постоянное давление через боль, пока мой мозг либо адаптируется, либо взбесится?

— Почему ты делаешь это? — прошептала Зел, так чтобы Клара не услышала. — Почему тебя это заботит? Ты снова причинил мне боль, Фокс. Ты должен понять, как тяжело это для меня. Я не хотела, чтобы ты встретил ее.

Вспышка ярости и боли захватила меня врасплох.

— Ты думаешь, что мне плевать? Что я монстр, единственная цель которого — причинить тебе боль? — я ненавидел, что ее оценка меня была такой низкой. Какого черта?

— Нет. Я знаю, что нет. Я знаю, что ты пытаешься держать себя в руках, но это недостаточно хорошо. Ты не можешь ожидать, что я подвергну свою дочь опасности, только потому, что ты внезапно захотел ребенка в своей жизни.

Наклонившись вперед, я прошипел:

— Я не хочу ребенка в свою жизнь. Я провел всю свою жизнь, избегая их. Я не просил тебя приводить ее сюда. Я не могу изменить того, что случилось так же, как и ты. Никто не может предугадать, как я отреагирую, так почему бы тебе не прекратить бороться и, черт побери, довериться мне. — Мои глаза взметнулись к Кларе, которая не обращала внимания на наше обсуждение, поглаживая статую енота.

Ноздри Зел раздулись, и какое-то время мы сердито смотрели друг на друга. Она была той, кто в конце концов отступила. Ее глаза опустились.

— Мне не комфортно с этим, Фокс. Я знаю, что это была моя вина, что ты сорвался сегодня, но это не была моя вина до этого, или когда ты украл меня, угрожая ножом. Не думаю, что между нами все хорошо, потому что это не так.