Кахатанна. Тетралогия

Им суждено подружиться, стать братьями, а затем расстаться навсегда, но чем эта судьба отличается от остальных сотен и сотен тысяч иных? И они не скорбят об этом, готовые платить положенную цену.

Кормит громадную мохнатую собаку маленький мохнатый человечек, маленький маг, маленький альв – и это сочетание способно развеселить того, кто наблюдает со стороны. Так и происходит: маг и полуэльф смеются, а пес улыбается своей великолепной белозубой улыбкой.

Хозяин Лесного Огня, «всеобщая бабушка», как он сам себя называл некогда, Воршуд из старинного рода Воршудов, альв‑приблуда принял на себя ответственность за чужой долг. Так велело ему маленькое сердечко, а он никогда не противоречил ему. Он стремится найти своего кузена, любимого родственника, товарища детских игр и далекой теперь юности. Он ходит по миру и ищет следы Воршуда‑Книгочея, не чая застать того в живых, но исполненный желания посидеть на его могиле, поболтать о том о сем. Его желание исполнится, потому что узор вечности складывается так, что самые заветные, самые выстраданные желания всегда сбываются, хотя и неожиданным образом.

Эти три жизни, пошедшие по одной линии судьбы, завязались в узелок. Тот узелок, который сейчас держит большой кусок узора на ткани мира. И спасибо ему за это...

Пропавший без вести в иных мирах бог‑мудрец Олорун придумал, как спасти мир от нашествия Зла. Но никто не услышал или не понял его. И теперь его место пустует, пока не найдется следующий, кто согласится своей жизнью покрыть недостачу. Но это очень сложно, это тяжело и иногда невыносимо больно, поэтому желающих пока нет. И в этом месте нет ничего, здесь все остановилось до поры, как ни крути, – что с изнанки, что с лица.

А вам никто не говорил, что судьба – тоже женщина? И, как всякая добропорядочная женщина, обожает рукоделие?

Крохотными дырочками будут сейчас выглядеть и прочие исчезнувшие, умершие или умирающие боги – Йабарданай, Курдалагон, Аэ Кэбоалан, Эко Экхенд, Кодеш, Ан Дархан Тойон, Джесегей Тойон и великое множество других. В этом месте изнанка вечности стягивается и становится уродливой и неестественной; так что в скором времени необходимость в этих бессмертных станет слишком сильной, чтобы оставаться бесплодной...

Громадная дыра с обвисшими, истрепанными краями. Как во всякой дыре, неизвестно, что за узор там, в ее пределах. Это повелитель Мелькарт. Давнее Зло. Давний Враг.

Сколько же жизней потребуется Вечности, чтобы закрыть эту уродливую черную дыру и заполнить ее сложным и таким радостно‑изысканным рисунком? Что и кому придется заплатить за это?

Отсюда, с изнанки, виднее, как быстро расползается ткань, как с невероятной скоростью уничтожаются отдельные нити, разрушая логичность уже созданного, сотканного из тончайших шелковинок бытия...

Пытаясь спастись от окончательного разрушения и исчезновения, Вечность сама себя воссоздала, для того чтобы постичь истину и суть происходящего и найти выход из создавшегося положения. Маленький, смешной, разноцветный, постоянно меняющийся толстяк, в котором все воплотилось, так слаб и беззащитен, что кажется, у него не хватит времени помочь самому себе. Да он и сам это знает. Барнаба – обратная сторона вечности, и именно поэтому может он разглядеть все связи, все сплетения, узлы, прорехи, несовершенства и способ их устранить или оставить, в зависимости от обстоятельств.

Но он не знает, кем, по‑настоящему, является Каэтана.

И никто этого не знает.

Особенно – она сама.

Просто именно к ней в самый трудный момент обратилась Вечность с просьбой о помощи и защите. И сейчас между гибелью мира и поглощающим этот мир Злом осталась – вопреки всему – только маленькая, хрупкая девочка‑богиня – не исполненная могущества, не вездесущая, не самая прекрасная, но единственно необходимая Арнемвенду, его времени и пространству, чтобы выжить. И именно ей придется платить положенную цену, потому что к ней тянутся все ниточки, на ней завязаны все самые крепкие узелки и от нее зависит узор...

Загляните на обратную сторону своей вечности.

Может, успеете что‑нибудь исправить?

* * *

Каждый день, невзирая на усталость, на неотложные дела, неудачную погоду или бесконечную варку варенья, Каэтана находила время, чтобы поупражняться с Такахаем и Тайяскароном. Благо теперь ее чаще посещал самый лучший фехтовальщик этого мира – Траэтаона, и тогда она получала море удовольствия. Пожалуй, это был один из немногих противников, перед которым она заведомо была бессильна. Но защищалась всегда упорно, до самого конца, до хрипа и пены у рта, и нападать пыталась – жаль только, без всяких результатов.

И все‑таки она была довольна. И Вечный Воин тоже. Потому что если исключить из списка противников его, ну, может, Курдалагона и великого мастера боевых искусств – Йабарданая, то равных соперников на Варде не предвиделось. Не стоило бы об этом упоминать в присутствии Новых богов, но после длительных и упорных тренировок Каэ почти полностью восстановила былое умение, и теперь они ей и в подметки не годились.

– Так его! Так! И вот так! Да нет, нет, не та‑ааак! – азартно кричал Барнаба, размахивая в воздухе тазиком из‑под вишневого варенья.

Так он обычно комментировал поединок между Каэ и Траэтаоной, болея явно не за последнего. Почему‑то это Траэтаоне тоже было по душе. Возможно, потому, что он сам болел бы не за себя?

На этот раз Траэтаоны не было – он уже второй день подряд, следуя совету трех монахов, носился в окрестностях Аллефельда. К Гайамарту он давно успел напроситься в гости, но до времени ему не надоедал, а высматривал путников на всех дорогах, ведущих в лес, желая, по возможности, облегчить им последнюю часть пути. Но они не появлялись, и Траэтаона все чаще и чаще отлучался на север Мерроэ, пока наконец не переселился в Аллефельд окончательно и бесповоротно. Состояние леса потрясло даже его, видавшего виды. И он не представлял себе, как в этом месте смогут выжить смертные.

Каэ работала мечами в сумасшедшем темпе, выполняя самые трудные приемы в прыжке сальто, и пот ручьями струился по ее лицу и телу (что, кстати, помогало сохранять фигуру), когда с обратной стороны храма раздался странный, приглушенный вопль. Она приземлилась на кончики пальцев, как кошка, присела, выпрямилась – и все это единым движением, используя мечи для противовеса. Затем с обнаженными клинками в руках заторопилась на шум.

У центрального входа в храм толпилось множество людей: воины, служители, несколько паломников, как раз бывших внутри, у алтаря, Нингишзида, отдающий противоречивые распоряжения, и...

Гигантский змей свернулся тугими кольцами на дальней поляне – за ажурными мостиками, и то хорошо, потому что иначе он раздавил бы и сами мостики, и храм бы изрядно повредил, если вообще не разрушил. Громадная рептилия по своим размерам была вполне сопоставима со зданием храма Истины. Она изредка разевала невероятных размеров пасть, и тогда ее изогнутые клыки длиной в доброе копье выставлялись на всеобщее обозрение.

Впечатление это производило серьезное, ибо сангасои успели выставить вперед секиры и копья, закрыться щитами, паломников заталкивали в храм («Интересно, – подумала Каэ, – если змей двинется вперед, то что останется от паломников? «), а Нингишзида пытался выступить в качестве изгоняющего демона из обители Истины. Похоже, никто не обратил внимания на то, что на спине змея, за самым гребнем, примостился удивительной красоты молодой мужчина со светлыми волосами и яркими, как бирюза, голубыми глазами. Белые доспехи его сияли на солнце, а алый плащ мягкими тяжелыми складками падал с плеч.

Каэ заметила его сразу же, потому что одинокий Аврага Дзагасан в ее стране и в ее парке был бы явлением более чем просто странным.

– Здравствуй, Джоу! – крикнула она, взмахнув Такахаем.

Видимо, ему змей да и его всадник не слишком нравились, ибо он угрожающе взблеснул в воздухе голубой чертой, и Змеебог невольно отшатнулся – именно от меча, а не от его хозяйки. Гигантский змей тоже подался назад и зашипел. Каэ явственно услышала, как он обратился к ней и ее верным защитникам: