Страница 152 из 239
Публий рассмеялся тонким безумным смехом.
– Потому что, – о господи, вот ирония судьбы – Тильдореаморс принадлежит мне целиком, это генчированный дублет, совершенно как мой Юбере.
– Ясно, – сказал Руиз, – тогда мы едем к твоему Юбере, освобождаем его, и ты даешь ему приказания подчиняться мне во всех отношениях и выполнять все мои приказания.
Как и надеялся Руиз, сампан все еще был привязан к причалу. Он выбросил несколько ящиков и освободил место для Публия на его летательном пузыре.
Когда он завел пузырь на борт сампана, создатель монстров вытянул руку и неуверенно похлопал по тому, что находилось рядом.
– Овощи? Это все, на что ты оказался способен, Руиз?
Голос его все еще был слаб.
– Не жалуйся, – ответил Руиз, располагая ящики так, чтобы они спрятали собой носилки. – Если бы ты не был мне все еще нужен для того, чтобы выбраться из Моревейника, я бы тут же перерезал тебе глотку и скормил бы тебя маргарам.
– Ей-богу скормил бы? Не знаю… ты переменился, как-то размяк, невзирая на то, что ты победил Реминта. Наверное, ты его как-то перехитрил…
– А как еще? – кисло спросил Руиз. – Насколько сильно он тебя помял?
– Я выживу, если ты достанешь мне аптечку. Ты не смочишь мне глаза? Такое странное чувство…
– Нет.
– Нет?
– Нет. И мы решим насчет аптечки, когда ты выполнишь свое обещание. А пока что мне нравится смотреть, как ты страдаешь.
Публий захихикал.
– Неважно. Даже если я умру, у меня все еще есть мои клоны, которые наверняка возместят все разрушения плоти, которые со мной произошли. Правда, признаюсь, что хотел бы сохранить этот старый мозг. Мне в нем удобно. Но времена меняются, и нам приходится приспосабливаться, правда?
Руиз посмотрел вниз на это выпачканное кровью лицо, на потускневшие глаза, на все еще презрительный и жестокий рот.
– Не хорохорься так, Публий. Я выпустил питательную жидкость из-под твоих клонов.
Побитое выражение появилось на лице создателя монстров. Он сжал губы и замолчал.
Низа жила в каком-то сером мире. Камера ее была серой. Дверь, стены, пол, узкая скамья, койка, на которой она спала. Свет, который сочился с потолка, был серый, ни яркий, ни мутный, разве что он немного потухал иногда, и тогда она спала. Даже еда была серой и не имела вкуса.
Она стала совершенно апатичной с тех пор, как страшный Реминт втолкнул ее в эту камеру и запер двери. Она потеряла счет дням или, вернее сказать, прекратила считать их. Много раз она просыпалась, не помня, что засыпала, и тогда понимала, что ее усыпили специально. Она не знала, сколько времени продолжались эти периоды бесчувствия, поэтому она перестала об этом беспокоиться. Она впала в почти удобную апатию, которая была гораздо лучше, чем постоянное беспокойство, уж не изменили ли ее разум тем самым страшным образом, какой описывал Руиз Ав.
Она редко думала о Руизе и его необъяснимом предательстве. Вместо этого она предпочитала мысленно останавливаться на счастливых временах на Фараоне, когда она была любимой дочерью царя. Она вспоминала сад своего отца и те удовольствия, которые она делила со своими многочисленными любовниками, разнообразные замечательные удовольствия, которые она могла позволить себе по своему положению: изысканную пищу, лучшие вина, шелка и драгоценности, обожание ее рабов.
По прошествии какого-то времени Фараон показался ей более реальным, чем ее теперешние серые обстоятельства. Только в снах, когда она видела их, ей трудно было сохранять свою отстраненность от мира. В снах Руиз Ав приходил к ней и умолял о прощении, а она притворялась, что принимает его объяснения и извинения. Во сне она скрывала свою ненависть к нему и обманывала его так успешно, чтобы сделать его совершенно слабым, и таким образом как можно лучше отомстить за себя. Но сны терзали ее неописуемо, поскольку она всегда просыпалась раньше, чем могла разбить его сердце так же, как он разбил ее.
Самое худшее было в том, что иногда она просыпалась, плача слезами слабости, опечаленная тем, что сон кончился, что Руиз Ав снова ускользнул от нее, пусть даже она ненавидела его и надеялась никогда больше его не увидеть.
Иногда она думала, что она, может быть, умерла и была в Аду. Может, все, что произошло с ней до этого, было своего рода чистилищем. Может быть, она не выдержала это испытание и теперь была до скончания веков обречена на эту серость? Руиз Ав мог на самом деле быть демоном разрушения, который был специально послан, чтобы соблазнить ее. Ей казалось, что слишком много свидетельств было тому, что так и обстоит в действительности дело.
Чтобы избежать этих снов, она старалась спать пореже и проводила свои искусственные ночи, сидя в темноте, вспоминая ослепительное солнечное сияние Фараона.
Именно в один из таких моментов дверь заскрипела, отъехала в сторону, и Руиз Ав появился на пороге, глядя на нее.
Свет резко зажегся, и глаза ее заслезились, так что секунду она не могла как следует его увидеть. Он оказался только силуэтом на фоне яркого света в коридоре.
– Низа? – спросил он мягким неуверенным голосом.
Глаза ее привыкли к свету, и она смогла разобрать черты его лица. Он был ужасающе измучен, на впалых щеках выросла многодневная щетина, под глазами залегли темные круги. Он казался гораздо старше. На нем была какая-то странная одежда, вроде тех, которые носят рабы, и рукав его куртки заскорузл от крови.
В этот момент узнавания сердце ее словно размякло, и ей захотелось подбежать к нему. Но у него в руке было длинноствольное ружье, стало быть, он не был пленником. В сложившейся ситуации все было так неоднозначно. Она не могла представить себе, в чем же ее спасение на этой странной планете, где зло столь гротескно разрослось, а предательство превратилось в высокое искусство. Руиз Ав вернулся, но что это означало для нее? И можно ли было ему доверять? Она боялась его почти так же сильно, как любила – и сердце ее отяжелело от какой-то ледяной тяжести.
Она подняла подбородок и ничего не ответила.
Увидев ее, Руиз почувствовал почти физическую муку. Она побледнела и осунулась. Ее прекрасные волосы превратились в спутанную гриву, и она сгорбилась, словно заболев. На миг глаза ее были тусклыми и смотрели куда-то вдаль, словно не видели вообще. Однако потом она подняла голову, и в глазах появилось оценивающее выражение. Казалось, ей нанесли непоправимый и невидимый простым глазом вред. Она все еще была прекрасна – но чужая.
– Низа, – сказал он снова, – все в порядке. Мы теперь уходим.
Он протянул ей свою свободную руку.
Она медленно встала. Посмотрела на его руку, лицо ее приобрело выражение мучительно осторожной надежды.
– Куда мы пойдем? – спросила она. – Мне можно спрашивать?
– Разумеется… Мы покинем Моревейник. Мы найдем ниже по берегу космопорт и уберемся с Суука.
Недоверие затуманило ее лицо, словно пыльное покрывало.
– А остальные?
– И они тоже. Мольнех и Дольмаэро. Мы же не можем их так оставить.
Она прошла мимо него, тело ее было напряжено постоянным страхом, что может случиться какое-нибудь несчастье, словно она ожидала, что он швырнет ее обратно в камеру и посмеется над ее разочарованием. Он почувствовал невыносимую боль в сердце, и глаза его наполнились слезами. Как мог он ей объяснить? Теперь на это не было времени. Каждая минута, которую они проводили в крепости Юбере, увеличивала опасность, что Публий найдет способ как-либо помешать их побегу.
Выйдя из камеры, Низа увидела раненого, который покоился на бруске металла, парившем без всякой поддержки в воздухе в коридоре. Его раны начинали гноиться и издавать зловоние. Он долго не проживет. Возле этого человека стоял еще один, маленький человечек с невзрачным и незначительным лицом. Раненый человек что-то настойчиво шептал маленькому, тот кивал головой.
– Кто они такие? – спросила она.