Страница 17 из 135
чернить в моих глазах друг друга. Не вышло. Не слушай никого, товарищ Колосов… Ты слушай меня. Я дам
тебе списочек, на кого стоит опираться. Во-первых, Харитонова не отталкивай — не первый работник, но и не
последний. С Нонной Анатольевной тоже надо наладить правильные отношения. Ну, ты тут помянул
Белогрудова… Не знаю, может, и талантливый, но думаю, не очень. Пустоцвет. Липатов? За галстук
закладывает. Выпьет сто граммов, а будто выпил бочку.
Мелентьев называл одного сотрудника за другим, и Павел Петрович чувствовал, как из-под ног уходит
едва было нащупанная почва. Некоторые характеристики Мелентьева совпадали с теми, которые дала Серафима
Антоновна, но большинство его характеристик — это же катастрофа! — были обратно противоположны ее
характеристикам.
Мелентьев, видимо, заметил недоумение нового директора и поспешил сказать успокоительно:
— Ты в общем-то, товарищ Колосов, не теряйся. Это хорошо, что ты ко мне пришел. Мы тебя
поддержим, создадим тебе авторитет, рабочую обстановку. Только работай. А что же ты думал? Без трудностей
не обойтись. А без поддержки трудности не преодолеешь.
Павел Петрович закончил свой рабочий день в одиннадцатом часу вечера. У подъезда его ждала темно-
коричневая машина марки “БМВ”, но Павел Петрович сказал шоферу, что у него болит голова и он пойдет
домой пешком.
Он шел по незнакомым местам, глухими улицами, не совсем ясно сознавая, куда и как надо идти. Не этим
были заняты его мысли. Он хорошо помнил тот день, когда его, молодого инженера, впервые назначили
помощником плавильного мастера к мартеновским печам. Он не знал, что надо делать, с чего начинать, к чему
приступать. И сколько же у него тогда оказалось добровольных и терпеливых наставников, учителей,
консультантов! Подходили старые, молодые, мастера, бригадиры, просто рабочие, протягивали портсигар, кисет
с махоркой, сложенную гармошкой газету, за перекуркой втолковывали, объясняли, показывали. Не забыл Павел
Петрович и тот день, когда стал начальником цеха, а потом и еще один день — день назначения главным
металлургом завода. И никогда у него не было такой тревоги, как теперь.
Он пришел домой озябший, к Олиному удивлению достал из буфета графин с водкой, налил в рюмку —
выпил, налил еще — выпил; когда налил третью, Оля испуганно воскликнула: “Папа, что с тобой?” Она
попыталась отнять у Павла Петровича рюмку, но быстрым движением он успел выпить и третью, подсел к
столу и принялся жевать хлебную корочку.
— Папочка, что с тобой? — повторила Оля.
— Ну что — что! — развел руками Павел Петрович. — Трудно, вот что. Трудно. Назвался груздем, а в
кузов-то пихают — и плохо.
— Папочка, ты мой милый, ты хороший! — Оля подошла, охватила голову отца руками и гладила его
ладонью по щеке. Он сидел тихо, не шевелясь.
Потом она носила из кухни еду, они вместе ужинали; как она ни протестовала, Павел Петрович выпил
еще две рюмки, стал кого-то ругать. Оля так и не поняла, кого.
Поужинав, он лег на кушетку и тяжело вздохнул. Оля села рядом.
— От Кости ничего нет? — спросил Павел Петрович.
— Дождешься от него, — ответила Оля. — Он только маме писал.
— Напиши Косте, Оленька, — сказал Павел Петрович. — Мы с тобой все-таки вдвоем, а он один. Ему
тяжелее.
— Хорошо, напишу. — Оля помолчала. — Папа, — заговорила она снова, — ты можешь выслушать меня
серьезно?
— Конечно, могу.
— Папа, я на днях была у Вари Стрельцовой.
— Ну, что там на заводе? — Павел Петрович сказал это, не открывая глаз.
— На заводе я не знаю, что. А вот Варе, мне кажется, очень тяжело жить. Она ведь в общежитии. Она
какие-то работы для тебя делает. А вокруг танцы, романсы, гитары.
Павел Петрович открыл глаза.
— Для меня? — спросил он удивленно.
— Ну да, для тебя, еще по заводской работе. Она и говорила: зря, наверно. Но я не об этом. Я считаю вот
что… Папа, ты можешь меня правильно понять?
— Конечно, могу.
— Папа, давай пригласим Варю к нам. У нас пять комнат… — Оля замерла и не без страха- смотрела на
отца, вдруг обозлится, начнет отчитывать: чужих людей, неизвестно кого… в дом! Черт знает что такое!
Но получилось все совершенно иначе. Павел Петрович сказал: “Пожалуйста, приглашай”, — еще раз
вздохнул, и Оле показалось, что он спит. Но он не спал, он думал о том, что это, пожалуй, не так уж и плохо,
если Варя Стрельцова поселится у них: он будет всегда в курсе заводских дел, будет живое связующее звено с
дорогой его сердцу жизнью завода.
4
Костя не спеша шел по дозорной лыжне. Шагах в пятнадцати за ним, с автоматом на груди, следовал
ефрейтор Козлов. Лыжи скользили мягко и неслышно. Вокруг — на склонах распадков, на огромных вросших в
землю гранитных валунах, на ветвях елей и сосен — толсто и пухло лежал неправдоподобно белый, никем и
нигде не тронутый снег. Ни один след — ни лыжный, ни пеший, ни человечий, ни звериный — не должен
пересекать дозорную тропу. А когда он пересек — так случилось вчера возле рухнувшей от старости березы, —
то немедленно была поднята тревога на заставе и по следу отправился наряд пограничников с собакой.
Это был лосиный след. Люди, которые его обнаружили, ясно видели, что в снег вдавливались копыта
большого зверя, а не подошвы человеческих сапог. И все-таки они сообщили о найденном следе начальнику
заставы.
На границе нет ничего незначительного и не заслуживающего внимания, на границе ничто не
принимается на веру, никто здесь не доверяет своему первому чувству. На границе все должно быть тщательно
проверено и изучено.
На этот раз границу перешел зверь. Так в течение зимы случалось много раз. Но ведь могло случиться и
по-другому; могло случиться, что, надев на ноги звериные копыта, через пограничную полосу крался бы и
человек с кольтом в кармане, с запасом патронов к нему, с ядовитыми ампулами в тайниках одежды, с адресами
явок и инструкциями для резидентов, заученными наизусть.
Костя Колосов, лейтенант пограничных войск, служит на границе совсем недавно, с осени. За четыре с
лишним месяца еще не было случая, чтобы границу на их участке перешел человек. Но у Кости уже родилось и
с каждым днем крепло то чувство, которое комендант участка подполковник Сагайдачный называет чувством
границы, когда ты в любую минуту суток, даже во сне, ждешь, что вот на границе появится чужой, и тогда ты во
что бы то ни стало, любой ценой, вплоть до цены своей жизни, должен его задержать.
Солнце, отражаясь от снега, слепит. В затишье оно начинает припекать и на стволах сосен, возле комлей,
на валунах с южной стороны снег набухает, плавится, из-под него лезут седые жесткие мхи. Иной раз негромко
ухнет в лесу, и там, где ухнуло, взметнется светлое искристое облачко. Вглядывайся в том направлении,
напрягай слух. Кто ж его знает, отчего с еловых лап сполз и рухнул вниз тяжелый снежный пласт — то ли
солнце его подточило, то ли по иной какой причине, не промахнись тут, пограничник!
Взойдя на пологий холм, Костя остановился. Остановился и Козлов. Линия редко расставленных
полосатых столбов бежала с пригорка вниз к длинному узкому озеру; за озером снова виднелись столбы,
подымающиеся на следующий холм, и там уже был участок другой пограничной заставы.
На западной оконечности озера тесно стояло большое селение, над ним возвышалась островерхая кирка.
Костя слышал брякающий и печальный звон ее колоколов. Этот звон напомнил Косте первый день его выхода
на границу…
Когда подполковник Сагайдачный в тряской двуколке привез Костю на заставу и представил его
начальнику заставы капитану Изотову, стояла глубокая осень, начинался ноябрь, и дожди нещадно поливали и
так пресытившуюся влагой землю. В природе шло как по расписанию: дождь начинался в полдень, сила его к