Страница 53 из 366
– Возможно, электромагнитный импульс?
– Господи, – сказала Сьюзан. – Бомба.
– Агент Шенфельд докладывает, – произнёс в ухе у Сьюзан ещё один голос. – Подтверждение. Бомба, заложенная в Белом Доме, взорвалась.
– Принято, – потрясённо ответила Сьюзан.
– Как у них дела со Старателем? – спросил Шенфельд.
Сьюзан взглянула сквозь скошенное стекло на царящий внизу хаос. Редекоп по‑прежнему стискивал сердце, но мониторы жизненных показателей показывали прямые линии.
– Думаю, мы его потеряли.
Рори Проктор смотрел в бинокль, когда бомба взорвалась. Как только он увидел вспышку света, он опустил его – как раз вовремя, чтобы увидеть, как вся закруглённая задняя секция Белого Дома разлетается на куски. В серое небо начал подниматься столб дыма; языки пламени вырвались из окон восточного и западного крыла. Люди вокруг закричали.
У Сета Джеррисона был один тёмный, глубоко скрываемый секрет – он был атеистом. Он добился выдвижения от Республиканской партии благодаря тому, что сквозь зубы лгал о своей религиозности, периодически посещал церковь, склонял голову на публике, когда это было необходимо, и – после замечаний своей жены и руководителя избирательной кампании – перестал использовать слова «Господи» и «Иисусе» в качестве ругательства даже наедине с самим собой.
Он верил в фискальный консерватизм, верил в компактное правительство, верил в решительный отпор врагам Америки, будь то государства или частные лица, верил в капитализм, верил, что английский должен быть официальным языком Соединённых Штатов.
Но он не верил в Бога.
Те немногие в руководстве его избирательной компании, кто об этом знал, иногда бранили его за это. Расти, менеджер кампании, однажды посмотрел на него со своей добродушной улыбочкой – так могут улыбнуться наивному ребёнку, заявившему, что когда он вырастет, то станет президентом – и сказал:
– Вы, конечно, можете быть атеистом сейчас , но когда станете умирать – тогда и посмотрим.
И вот сейчас Сет умирал. Он чувствовал, как слабеет, чувствовал, как жизнь утекает из него.
И всё же он оставался уверенным в своём атеизме. Даже когда поле его зрения свернулось в туннель, он думал о научном объяснении этого феномена. Это было вызвано аноксией и вообще‑то наблюдалось даже в ситуациях, не несущих непосредственной угрозы жизни.
Его на мгновение удивило, что он не испытывает ни боли, ни паники. Но, в принципе, это тоже нормально: недостаток кислорода создаёт также и чувство эйфории. Так что он ощущал некую отстранённость. Удивительно, что он вообще в сознании; он знал, что получил пулю в корпус. Ему ведь наверняка дали общий наркоз, прежде чем начинать операцию, и операция наверняка идёт прямо сейчас, но…
Но не было сомнений в том, что его мозг активен. Он попытался – неудачно – открыть глаза: попытался, также неудачно, сесть; попытался заговорить. И, в отличие от слышанных когда‑то страшных историй о пациентах, которые чувствуют каждое движение скальпеля и каждый укол шовной иглы в то время, как по идее должны пребывать в отключке, он не ощущал вообще никакой боли, слава… слава биохимии!
Ага, а вот начинает пробиваться белый свет: чистый, яркий, но на который совершенно не больно… нет, не смотреть , он ведь видит его не глазами. Скорее, осмысливать .
Чистый, яркий, успокаивающий, зовущий свет…
И в этот момент, прямо как в рассказах тех, кто вернулся с самого порога смерти, перед его глазами вдруг начала проходить вся его жизнь.
Доброе женское лицо.
Детская площадка.
Друзья детства.
Школа.
Но он не помнил этих каракулей на стенах, этого мусора, облупленных стен и…
Нет, нет, это смешно. Конечно он всё это помнил – иначе бы не видел этого сейчас.
Но…
Нож. Кровь.
Разодранная одежда.
Струящийся воздух. Невыносимая жара. Крики. Вонь… да, вонь горящей плоти.
Нет, нет, он был хорошим человеком! Да. Он всегда делал как лучше. И пусть даже он согласился на «Встречный удар», он не мог попасть за это в ад!
Метафорический глубокий вздох; он не контролировал своё тело, но ощущение было такое, будто он вздыхает.
Нет никакого ада. И рая тоже.
Но жар . Пламя. Крики.
Нет никакого ада!
Всё это объяснимое, естественное явление: просто так мозг реагирует на недостаток кислорода.
Образы сменились, запахи сменились, звуки сменились. Адские видения сменились пейзажем ночной городской улицы.
Ещё одно женское лицо.
А потом, сменяющие друг друга: люди, события, происшествия.
Перед его глазами проходила жизнь.
Только жизнь была не его .
Глава 6
– ЭЭГ хаотична!
– Давление продолжает падать!
– Мы его теряем!
Эрик Редекоп поднял голову и посмотрел на свою команду, продолжая прямой массаж сердца. Сестра по имени Энн Дженьюари промокнула ему лоб салфеткой.
– Нет, – сказал он. – Не теряем. Я не останусь в истории как хирург, не сумевший спасти президента.
Никки Ван Хаузен смотрела на свои руки – и образ их, залитых кровью, заполнял её разум. Она тряхнула головой, пытаясь избавиться от ужасного видения – но оно вернулась ещё более ярким: её руки, залитые красным, с них капает…
Господи!
И они держат нож, и его лезвие мокрое и красное.
Новые видения: разрезаемая кожа, брызжущая из раны кровь.
Снова: ещё один разрез, снова кровь. И снова: разрез глубже, кровь бьёт струёй.
Она сидела и смотрела – по‑настоящему смотрела – на свои руки: гладкая бледная кожа, крошечный шрамик на боку правого указательного пальца – от фужера, который она разбила, когда мыла его, серебряное кольцо с бирюзовым кабошоном, раскрашенные ногти – да, красные, но не кроваво‑красные.
Однако образ рук, залитых кровью, снова возвращался к ней. И под кровью виднелись перчатки. Как у убийцы, который знает, что иначе оставит отпечатки.
Её сердце тяжело колотилось.
– Что происходит? – тихо спросила она, хотя никто не обращал на неё внимания. Она повысила голос: – Что со мной происходит?
Это привлекло внимание доктора, проходившего мимо неё по четвёртому этажу Мемориальной больницы Лютера Терри.
– Мисс? – сказал он.
– Что со мной происходит? – снова спросила она, поднимая руки, словно и он тоже мог увидеть на них кровь. Но, разумеется, они были сухи – она это знала, она это видела . И тем не менее образ их, поблёскивающих от крови, продолжал возвращаться, но…
Но её настоящие руки тряслись, а те, окровавленные, никогда не дрожали; она откуда‑то это знала.
Доктор посмотрел на неё.
– Мисс, вы пациентка?
– Нет, нет. Я пришла к брату, но… но что‑то случилось .
– Как вас зовут? – спросил доктор.
И она собралась ответить, но…
Но это было не её имя! И не её адрес! Даже город не тот! Никки почувствовала, что её шатает. Она по‑прежнему держала руки перед собой, и она упала на доктора, уперевшись ладонями ему в грудь.
Новые странные мысли зароились у неё в голове. Нож, прорезающий жир и мускулы. Падение с ног на футбольном поле – нечто, чего с ней никогда не случалось. Похороны… о Боже, похороны её матери, а ведь он жива и здорова.
Её глаза закрылись, когда она упала, но теперь она открыла их, посмотрела вниз и увидела пластиковый бэджик на груди доктора: «Ю. Стёрджесс, M.D.», и она знала, хотя никогда раньше его не видела, что «Ю» означает «Юрген», и внезапно поняла, что знает, что «M.D.» – это не «Medical Doctor», как она всегда думала, а его латинский эквивалент – Medicinae Doctor .
В этот момент мимо прошли две медсестры, и она услышала, как одна из них говорит что‑то на своём медицинском жаргоне. Вернее, это должно было звучать для неё как медицинский жаргон; секунду назад она понятия не имела, что означают слова медсестры, но…