Страница 6 из 14
Они больше не видят ее; они едят, смеются, макают блинчики в варенье – и не помнят о том, что она существует. Анна кричит из своего зазеркалья, бьет кулаками по невидимой преграде.
Бесполезно.
Ее больше нет с ними.
Она осталась одна.
Каждый раз, выныривая из этого кошмара, Анна в панике хваталась за Илью, вернее – за его подбородок. Короткая борода колола ладонь. Это ощущение моментально сшибало с нее остатки сна и перебрасывало в явь.
«Ты мне бороду во сне пыталась выдрать, лунатик несчастный! – каждый раз возмущался муж. – Не трогай святое!»
– Ши-за, – зачем-то вслух проговорила Анна, пробуя забытое слово на вкус. Словно гвоздь забивают в голову двумя ударами молотка.
Она взглянула на часы, подаренные Ильей. Еще целый час…
Трехэтажное желтое здание отеля возвышалось над парком. Липецкая ожидала стиля «совковый минимализм», но то, что она увидела, ей неожиданно понравилось. Похоже, когда-то это был небольшой летний дворец. Изогнутый полукругом перед фонтаном, из которого торчал дельфин с отбитым носом, он выглядел аристократически обветшалым, и это придавало ему обаяния. Вокруг раскинулся просторный парк с дорожками и скамейками.
Весной и летом здесь очень мило, решила Анна.
А пока ноздреватый снег бугрился вдоль дорожек, похожий на недопеченную булку. Вокруг поднимались крепкие липы, парк был чист и просторен, и только в самой его глубине угрюмо темнела огромная ель с осыпающейся неопрятной бахромой на лохматых лапах.
Выглядела она неуместно и чужеродно.
«Удивительное дело, – думала Анна, осторожно переступая через подмерзшие лужицы, – стоит мне представить, как мы снова соберемся все вместе, и восемнадцать лет куда-то исчезают. Я ведь не имею привычки разговаривать вслух сама с собой. Во всяком случае, с тех пор, как закончила школу. Зачем же я делаю это сейчас?»
Она потянула руку к лицу и спохватилась: не грызть ногти!
Ну вот, опять! Осталось сменить пальто на черный плащ в заклепках и обрить налысо половину головы.
Липецкая с неприятным удивлением поняла, что идет к ели, потому что ей нравится мысль об их сходстве. Об их уродливости, непохожести на прочих. Бедное дерево!
Вблизи дерево вовсе не выглядело бедным, однако ничем не напоминало и радостные новогодние елки. Косматое, как медведь-шатун, грязное от налетевших сухих листьев с кленов и осин… Невозможно представить на нем ни цветные пузыри стеклянных шаров, ни гирлянды, подумала Анна. Зато оно сгодилось бы для тайного пристанища ведьм.
Заметив на елке давешнюю ворону, она ничуть не удивилась. На верхушке ворона, где-нибудь на ветках болтается побелевший коровий череп, а из-за ствола вот-вот выберется желтоглазый волк и осклабится в глумливой ухмылке…
– Тебе бы сказки писать, милая!
Птица молча смотрела на нее, и Липецкой внезапно стало не по себе. Предчувствие опасности холодком пробежало по позвоночнику, как струйка ледяной воды. Анна поежилась.
Ей захотелось вернуться к машине и уехать, удрать из этого места. Солнце зашло за облака, и желтый отель вдруг приобрел зловещее и необъяснимое сходство с домом умалишенных.
Но Анна Липецкая привыкла сначала анализировать эмоции, а потом действовать, руководствуясь разумом, а не чувствами. Тебя продуло на этом промозглом ветру, сказала она себе, вот ты и ищешь, где укрыться. Какое возвращение, не глупи: на въезде в Москву сейчас адские пробки! Не для того ты тащилась сюда два часа, чтобы позорно сбежать обратно при виде вороны.
– И потом, не забывай: у тебя здесь дело, – напомнила она себе вслух.
Анна Липецкая снова набросила капюшон и направилась по заасфальтированной дорожке к центральному входу.
Когда она отошла достаточно далеко, из-за ели выступил человек. Он проводил взглядом фигуру в длинном пальто и усмехнулся.
3
– Такси пришлют через пару часов, – сказал Сергей Бабкин. – Уверена, что мне не нужно с тобой?
– Я даже не уверена, что мне самой нужно ехать.
Маша захлопнула крышку чемодана, поднялась и обнаружила, что забыла на столе несессер.
– Машка, я серьезно! – гнул свое муж. – Дел сейчас нет, на три дня Илюшин меня отпустит. В этой «Тихой заводи» остались свободные номера, я посмотрел. Кстати, отель не из дешевых.
– Света Рогозина всегда была убеждена, что заслуживает самого лучшего.
Маша задумчиво взяла со стола общую фотографию их класса – единственную вещественную память о тех годах. Не считая дневников, которые, кажется, до сих пор хранятся у родителей. Ах да, и аттестата.
Бабкин заглянул через плечо.
– Красивая девочка, – признал он, кивнув на ту, что стояла в центре.
– Сказочно красивая! Здесь не разглядеть, но у нее еще и глаза изумительного оттенка – цвета весенней листвы. Сочные такие глазищи!
– Ты так говоришь, будто варенье из них собираешься варить.
– Тьфу на тебя!
Маша хотела сунуть снимок в карман чемодана, но муж удержал ее.
– Подожди! Дай свою будущую жену толком рассмотрю.
– Нечего меня рассматривать. Как говорил ослик Иа-Иа, душераздирающее зрелище.
Бабкин взглянул на снимок, где рыжеволосая девочка с тонкими чертами лица несмело улыбалась в камеру.
– Балда ты, Мария!
Он не удержался и притянул жену к себе, поцеловал в шею.
– Прекрати! – страшным шепотом проговорила та. – А если Костя зайдет!
– Костя «Рамштайн» слушает в своей комнате! Нужны мы ему сто лет!
Но Маша уже вывернулась и сурово погрозила ему пальцем:
– Не сбивай меня с настроя! Я как раз представляла, что я сильный и хладнокровный японский воин. У меня кодекс Бусидо – настольная книга! А тут ты со своими поцелуями!
– Не вижу причин, почему бы одному воину не поцеловать другого воина, – сообщил Бабкин. – Тем более, японскому. И вообще, – спохватился он, – что это за подготовка такая к встрече одноклассниц! Воин!
Он взял ножницы и многозначительно ими пощелкал.
– Сереж, ты не понимаешь! – прочувствованно сказала Маша. – У меня на месте воспоминаний о старшей школе одна большая травма. И очень глупая! Мальчикам этого не представить.
– А я попробую.
– Не сможешь!
– Приложу все усилия, – пообещал Бабкин.
По коридору протопал пятнадцатилетний Костя, напевающий ломающимся баском: «Ду! Ду хаст! Ду хаст мих!»
– Я ж говорю, ему не до нас, – пробормотал Сергей.
– Ладно, давай про травму, – сдалась Маша и забралась в любимое кресло, похожее на половинку скорлупы. – Во-первых, меня никто не уважал. Во-вторых, я безобразно одевалась. Очень трудно быть независимой, когда ты в обносках. Я еще в школе поняла, что качественная одежда неплохо развивает чувство собственного достоинства, хотя родители за эту мещанскую мысль закидали бы меня гнилыми помидорами. Единственные школьные брюки мне сшила мама, они висели на заднице и пузырились на коленках. Блузка у меня была из секонд-хенда, с пятном на воротнике, которое ничем не выводилось. Я его маскировала брошью.
– Брошь тоже была из секонд-хенда?
– Нет, я ее смастерила сама на уроке труда. Трудовичка, когда увидела ее, уронила очки. «Машенька! – говорит. – Разве этому я вас учила?!»
– Ты ее в виде свастики сделала, что ли? – подозрительно спросил Бабкин.
– С ума сошел! Букетик цветов пришила к фетру. Выглядело, правда, так, словно лягушку стошнило незабудками. Зато под ней удобно было прятать пятно на воротнике.
– От этой картины на стене очень большая польза, – процитировал Бабкин. – Она дырку на обоях загораживает.
– Вот-вот. Я с дыркой на обоях, а Светка Рогозина в светлых обтягивающих джинсах и пушистых свитерах из мохера. Они тогда были безумно популярны! Я о таком свитере три года мечтала. А купила прошлой осенью!
– И что, хороший свитер?
– Хороший. Если в нем девочка шестнадцати лет, а не женщина тридцати пяти. Я в нем как йети, спустившаяся с гор. К тому же он розовый!
– А почему я не видел эту красоту? – удивился Бабкин.