Страница 53 из 74
Уния Лож ведущих стран проголосовала за отказ в возвращении тем, кто хотел вернуться. Мужчин на старой планете становилось все меньше, новые не рождались, а пожилые покидали родные места, чувствуя себя изгоями. Им выплачивали компенсации и мягко, но настойчиво вытесняли из всех сфер деятельности. Еще сорок лет назад это казалось невозможным, но штампы третьего поколения взяли на себя всю тяжелую мужскую работу на планете.
А первые штампы четвертого поколения обеспечивали охрану орбиты от возможных покушений извне. На планете переселенцев и без того не было качественных стартовых площадок, а несколько курсирующих челноков не могли бы решить проблему. Теперь третья планета могла только принимать переселенцев.
Прошло сто сорок лет, и тех, кто начал первую волну Исхода, стали называть Забытыми.
Но до этого Ложа нанесла Забытым еще один удар. Благодаря Единению Мастериц были перекрыты информационные потоки, и Киинус-тэкэ оказалась отрезана от передовых технологий. Отныне несколько миллионов новых пионеров могли полагаться только на собственные силы и на производственные мощности, вывезенные за сорок лет. Лидеры переселенцев безуспешно взывали к Единению, но в хаосе и разброде не могли вытянуть даже цепочку в тысячу разумов.
Вкус Единения был утерян.
Узнав об этом, планета-мать наложила запрет на усовершенствование штампов. Передовые технологии не должны были попасть в руки единоличников. Ложа Мастериц остановила эвакуацию заводов, производящих новых полиморфов. Умные машины четвертого поколения были способны сами, при наличии технической документации, построить космодром и собрать челнок. Мастерицы постановили отказать в поставке сборочных конвейеров и ограничились экспортом пастухов, шахтеров, водолазов и прочих модулей невысокой рабочей квалификации.
Штампы четвертого поколения, самые умные и приспособленные, оказались под запретом на обеих планетах. Потому что с их помощью можно было манипулировать людьми.
Однако кое-что Забытые успели вывезти и даже взяли с собой в космос.
Как всякий ребенок, родившийся в Тимохино, Лиза с раннего детства свободно говорила на языке Спиинус-тэкэ, поскольку язык, как и многие навыки, автоматически внедрялся во время начального цикла обучения. И как всякий ребенок, она задавала взрослым вопросы, на которые никто не мог ответить. Как случилось, что мощная цивилизация, покорившая космос, разделилась на два лагеря? И почему не наступил мир на колонизированном гиганте, почему полетели оттуда разведчики во все концы галактики? И зачем надо было тратить усилия, учить диких туземцев на чужих планетах?
Никто из Мастеров не знал ответов.
Но никто на Земле, долгие сотни лет, пока сменялись поколения в тайге, разрастались поселки и назревали собственные конфликты, не понимал главного: ждать ли Забытых обратно, или они навсегда покинули подземный лагерь и преданный им персонал?..
От детей Тимохино никто не скрывал, что существует огромный мир, развивающийся по совершенно иным законам. Мир, в котором им никогда не стать своими, который можно посетить первый раз лишь в четырнадцать лет, и то не дольше трех недель, находясь все это время в защитной пленке.
Тех, кто возмущался всесильем Мастеров, бунтовал или увлекался ложными науками, еще четыреста лет назад в шутку прозвали Плачущими. По преданию, первым бунтарем был человек, умевший играть на одиннадцати музыкальных инструментах. Он рыдал на собрании Ложи, убеждая, что надо открыться миру. То были годы, когда в Европе свирепствовала чума, на Востоке велись бесконечные войны, а на Руси шел разгул того, что после назовут Смутой. Наконец плачущий бунтарь похитил у Мастеров усилитель, забрал семью, несколько штампов и заявил, что уходит жить к обычным людям.
Это было чистым безумием. Энергии усилителя хватило бы на многие поколения, но очень скоро отщепенцы подверглись нападению полудиких кочевников, погибли почти все штампы, и первому Скрипачу пришлось позволить своим роботам выбросить споры. Он был слишком горд, чтобы обратиться к Мастерам.
Семена третьей генерации не напали на хозяев, но полностью вышли из-под контроля и повредили усилитель. Посланные спасатели явились слишком поздно...
С той поры Ложа Земных Мастеров наложила запрет на единоличное владение штампами, а старые пастушеские модели были вообще изъяты и отправлены в хранилище. Теперь роботы трудились под коллективной опекой самых уважаемых стариков. Жителям неблагонадежной окраины был навсегда запрещен доступ к усилителям, а сами они Построить прибор не умели.
И снова потянулись годы учебы, неспешных открытий и ожидания хозяев...
Глава 24
ПОЕЗД, С КОТОРОГО НЕ СПРЫГНУТЬ
— Так не пойдет! — заявил я. — Эти пацаны вежливо не умеют. Либо берете их за жабры и сразу, конкретно — в торец, либо лучше не заводиться. Нормального базара не получится.
Компашка братков скромно перетирала свои дела за угловым столиком. Чтобы выйти на место, где тусовался Карел, нам потребовалось не больше двух часов. Удивительно все-таки, насколько легко выцепить в Москве человека, если очень хочется и есть достаточно бабок! Сунул двоим «колясочникам» по полтахе, сказал, что надо бы пристроить братана-инвалида, и получил от них наводку, как найти «разводящего» шофера.
Раздолбанный микроавтобус «фольксваген» с нужным номером мы перехватили возле «Сокольников». Пресловутый Пашка оказался здоровенным кабаном под метр девяносто, но на поверку довольно хлипким. Он загнал машину передними колесами в сугроб перед ларьком, а сам сидел бочком в кабине и уплетал шаверму, далеко отставив в сторону истекающий соусом пакет. Я сразу предупредил Макиных, что разговор должен быть коротким.
— Добрый день, — обратился к водителю Серый плащ. — Подскажите, как нам срочно найти Карела.
— Не знаю такого.
— Вы его знаете, потому что на него работаете.
Шофер со свистом втянул в себя соус, пожевал с открытым ртом, затем вытер руку о полотенце и захлопнул дверцу у нас перед носом.
Макины вопрошающе поглядели на меня. Я постучал в окно. Мотор работал, но отъехать «фольксвагену» мешал поток машин, ползущих сзади по заснеженному проспекту. Пашка положил руки на руль и смотрел назад. Очевидно, мы ему чем-то не понравились или не знали пароля.
— Открывай! — кивнул я Макину.
Тот небрежно взялся за ручку и выдернул ее вместе с замком и куском обшивки. Дверца погнулась, стекло треснуло. Вокруг сновали люди, покупали шаверму, но никому, как всегда, не было до нас никакого дела. Никто из водил в пробке не глушил моторы, поэтому визгливую ругань Пашки расслышать было невозможно.
— Подскажите, как найти Карела, — вежливо повторил Макин и взялся за дверную раму.
— Пошел к черту! — выкрикнул водитель, врубил заднюю передачу и наступил на педаль. Из-под передних колес полетели комья снега, автобус повело в сторону, задницей он чуть не зацепил припарковавшуюся по соседству «шкоду». Оттуда выглянул испуганный старичок, весь в пакетах и сумках. Макин взялся за водительскую дверцу обеими руками и без усилия сковырнул ее с петель.
Глаза у водилы чуть не выпали на щеки, в правом кулаке у него очутилась монтировка, и со всего маху он влепил ею Макину по щеке. Я представил себе, что стало бы с головой обычного человека, окажись он на месте робота. По сути дела, неврастеник Паша только что совершил убийство. Макин не стал уклоняться от удара; монтировка прошла сквозь кожу и застряла у него в скуле. Сзади смотрелось классно: сантиметра три металла торчало прямо из коротеньких светлых волос прическа даже не испортилась! Еще пару дней назад я, с непривычки, выблевал бы завтрак и побежал бы куда глаза глядят. Паша дернул железяку на себя, штамп ему только улыбнулся и укоризненно покачал головой. Клешня Макина вытянулась на метр в кабину и сдавила шоферу запястье. Свободной конечностью Макин взял парня за шкварник, выдернул из сиденья и швырнул в глубину салона. Потом медленно вытянул из лица монтировку и обернулся к дедульке в «шкоде». Старого конкретно колбасило; в книжках про такое пишут «глаза стали как блюдца»...