Страница 11 из 74
Глава 6
ЖИТЕЛИ СЕЛА ТИМОХИНО
Вся эта мерзость началась в среду. Во вторник мне забацали снимок и поломали гипс. Нога стала смешная, белая, как у размороженного куренка, и почти отвыкла ходить. Но я уже в среду полетел к Витюхе за телефонами. Желающих на место курьера и без меня было выше крыши, потому пришлось поканючить, чтобы урвать пару заказов. Но Гоша за меня вступился, сказал, что нельзя обижать передовиков, и все такое...
Короче, я полетел к едрене фене, туда, куда никто ездить не хотел, — в Люберцы. Ближний свет, нечего сказать, и маршрутки эти долбаные! Пока нужную нашел, от холода чуть копыта не отбросил. Скинул товар и подсчитал, что на вторую ходку уже не успеваю. Но и три сотни на дороге не валяются; главное, чтобы Витька завтра про меня не забыл. Я пригрелся в метро, заклевал носом и размечтался, как к лету накоплю на дивидишный видак и на плоский экран к компу...
И вдруг увидел Лизкиного отца. Я сидел в набитом вагоне, а он шел по станции, так же, как Лиза, отмахивая граблями, и так же, как она, слишком прямо держа голову. Толпища на станции была жуткая, и я его видел короткое мгновение, потому что мне как раз на ногу уронили лыжу. Не знаю, какая муха меня укусила, но я вскочил и рванулся к выходу.
Макин пропал.
Я покрутил башкой налево-направо, еле увернулся от ватаги бухих студентов, потом решил пройтись в ту лее сторону, куда он пошагал. Часы показывали половину пятого, Макин никогда не возвращался домой раньше семи, по крайней мере в будни. Неожиданно я подумал, что так и не спросил Лизу, чем занимается ее папаша. Пока мы с ней об искусстве трепались, как-то позабылось, а прежние идейки насчет наркоманов я выкинул из головы. И вот я давился навстречу потоку в самый час пик и спрашивал себя, за каким чертом мне не сиделось в вагоне.
Тут я углядел его спину и прибавил шаг. Это было не так-то просто: казалось, что люди озверели, нарочно кидаются на меня грудью и норовят оттоптать ноги. Словно отходил последний поезд, и опоздавшим предстояло заночевать прямо тут, на рельсах.
Макин был одет, под стать своей дочке, в какую-то убогую дутую куртку, черные штаны, черную шапочку и черные ботинки. Но ростом Лиза явно пошла в мать или еще в кого, а Макин дотянул до среднего, примерно метр семьдесят пять. И вообще, он весь был какой-то средний. Не толстый и не тонкий, круглое лицо, носик пуговкой, маленькие глазки, и далее походка средняя...
Макин был единственным, кто никуда не торопился. То есть он придерживался общей скорости — иначе невозможно, затолкают, — но что-то мне подсказывало, что он не сядет в поезд. Так и случилось. Он не сел и в следующий, а продолжал размеренно удаляться к переходу на другую станцию.
Я поплелся за ним, как привязанный.
Лучше бы я этого не делал.
Макин не просто гулял — он бродил по кругу. Сперва я решил, что это у меня крыша едет, но после того, как мужик пропустил две электрички и повернул к эскалатору, на исходную точку, я уже не знал, что и думать. То, что это Лизин отец, я не сомневался: это их фамильная черта, что рожу никак не запомнить. Макин не глазел по сторонам, не застревал у киосков, он шлепал себе и шлепал, как заяц на батарейках. Таким макаром мы отфигачили еще два круга. Я держался метрах в двадцати позади, почему-то мне совсем не хотелось попасться ему на глаза, хотя, по идее, он меня вообще не мог узнать...
Возможно, он забил тут кому-то стрелку, но перепутал место встречи? Или договорился встретиться на ходу, не останавливаясь, получить что-то из рук в руки. Я начал думать, что Гоша прав, и дело пахнет криминалом.
Короче, я опять вспотел, но ничего не мог придумать, а с другой стороны, не мог себя заставить уйти.
Что-то должно было произойти.
А пока я потел, Макин вдруг изменил маршрут и резко свернул в открывшиеся двери вагона.
Мне надо было плюнуть и забить болт! Иногда, когда моя мать не ругается, она выдает умные вещи. Например, она говорит, что любопытство не доводит до добра... Ясен перец, вместо того чтобы порулить домой, я запрыгнул в следующий вагон. Следующие два часа мы с Макиным играли в очень странную игру. То есть он играл в свои игры, а я, как придурок, старался не упустить его из виду.
Это оказалось совсем не просто. Когда мне надо на рынке найти кого-то из пацанов, я не бегаю по контейнерам, а представляю человека, на секундочку, и ноги сами несут меня к нему. И никакая толпа не мешает. Наверное, это интуиция такая, или другая хренотень, или просто зрение хорошее. Ведь когда людей много, они мелькают перед глазами, перепутываются между собой. Гоша меня как-то со спаниелем своим сравнил, тот тоже его в любой тусовке находит, по запаху...
Я терял Макина из виду раз семь и находил чудом. Он дал два круга в тоннелях «Таганской», затем повторил маневры на «Пушкинской» и вдруг рванул на кольцевую. Я давно хотел жрать и отлить и ногу зверски натер, но упрямо преследовал человека в черной лыжной шапочке. Приходилось все время быть начеку, потому что с ним не проходил такой же номер, как с моими знакомыми. Я его не чувствовал и полагался только на зрение. В конце концов глаза разболелись, и шея начала ныть, а еще мне приходилось постоянно подпрыгивать.
Макин так ни с кем и не встретился, но спокойнее мне от этого не стало, скорее, наоборот.
Я упустил его на «Комсомольской» — там черт ногу сломит. Макин поднялся на развилку к вокзалам, но не пошел наверх, а так лее неторопливо свернул на галерею, в обратную сторону. Я отстал совсем немножко, путь загородила колонна торговок-челночниц с сумками, набитыми китайскими Дешевками. Они побросали барахло посреди дороги и столпились, разглядывая карту. Когда я через них просочился, Лизиного папаши нигде не было.
Впереди расстилался почти пустой кафельный коридор, и свернуть ему было некуда, разве что спрыгнуть вниз с пятиметровой высоты прямо на головы людям. Навстречу шли двое парней с рюкзаками, потом загорелый мужик в очках и сером плаще, и две женщины несли тяжелую торбу. Я пробежался до самого конца коридора. Там лысый парень продавал дипломы и санкнижки. В углу сидела нищая старуха в лохмотьях и показывала всем картонку. У ее ног копошились двое смуглых пацанят в тюбетейках. Еще дальше разгуливала чернявая девица в восточном халате, на груди она таскала спящего младенца. Голые пятки ребенка торчали из платка, а головка свесилась набок и тряслась в разные стороны. Изо рта его капала слюна.
Я посмотрел назад. Сутулый старик катил тележку, его обогнал бритый мэн с мобилой, за ним, раздувая пузыри жевачек, шли три чувихи примерно моего возраста. Женщины с хозяйственными сумками начали осторожно спускаться по лестнице. Впереди них неторопливо отмерял ступеньки тот очкастый тип, в сером плаще.
Макин исчез, растворился в воздухе. Я не добился ничего путного, шатаясь по станциям. Однако меня не оставляло ощущение, что я видел нечто важное, только не сумел понять.
Домой пришлось ехать стоя. Я трясся в вагоне и проклинал себя за тупость. Какое мне дело до того, чем занят ее отец? Может, он в контрразведке служит, может, у него поручение такое — террористов в метро высматривать? Почему бы и нет? Ближе никого не нашлось, перевели человека из Красноярска, чтобы он в рабочее время шнырял по электричкам...
Чем больше я себя убеждал, тем яснее понимал, что гоню пургу. И если Лиза снова позовет меня на вернисаж или еще куда, я не смогу вести себя с ней как раньше. Ко мне вернулись все давнишние сомнения. Не выдвинув для размышлений ни одной свежей версии, я выбрался наружу, в темень и вьюгу, втиснулся в маршрутку и покатил домой.
За два квартала до нашей остановки началась привычная головная боль. Теперь она стала еще сильнее, чем вчера, а вчера я разговаривал по телефону с Дудичевой. Дудичева строит из себя жутко умную и сразу осчастливила, что у меня в мозгу опухоль. Я ей в ответ тоже пожелал заиметь опухоль, совсем в другом месте. Я ей сказал, что в черепе у нее опухоль не приживется — ей там зацепиться будет не за что. Мы посмеялись немножко и договорились в следующую субботу сходить на каток. Дудичева ведь не обижается, она говорит, что на дураков обижаться глупо.