Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 2 из 123

Сколько же всего клиентов здесь, в этой сосисочной? Ну, от силы наберется десяток. Их отделяли друг от друга пустые табуреты и разделяла другая пустота, которую не выразить словами и еще труднее преодолеть — пустота как аура, окружающая каждого из них.

Единственным связующим звеном между ними были два негра в грязных куртках. Они отворачивались время от времени к своего рода трапу, где брали тарелку, наполненную чем-то горячим, и подталкивали ее затем по скользкой поверхности стойки в сторону того или иного клиента.

Почему, несмотря на такое яркое освещение, все казалось тусклым и серым? Создавалось впечатление, что даже ослепительный свет был не в состоянии рассеять мглу, которую принесли с собой эти люди, пришедшие из ночной тьмы.

— Что же вы не едите? — спросил он, прерывая затянувшуюся паузу.

— Я еще успею.

Курила она так, как курят американки, изображенные на обложках иллюстрированных журналов и на киноэкранах: те же жесты, та же манера надувать губы при курении. И позы она заимствовала оттуда же: слегка откинула на плечи свое меховое манто, открыв взорам черное шелковое платье, и сидела, скрестив длинные ноги, обтянутые тонкими чулками.

Он мог рассмотреть ее, даже не глядя в ее сторону. Вдоль всей задней стены сосисочной тянулось зеркало, и они видели друг друга сидящими рядом. Отражение было очень резким и, несомненно, немного искажало черты лица.

— Вы тоже не едите! — заметила она. — Вы недавно в Нью-Йорке?

— Почти шесть месяцев.

С чего это он вдруг решил ей представиться? Конечно, из-за желания произвести впечатление, о чем тотчас же пожалел.

— Франсуа Комб, — произнес он не без некоторой развязности.

Должна же была она слышать! Однако она никак не отреагировала. А ведь она жила какое-то время во Франции.

— А когда вы жили в Париже?

— Погодите… Последний раз три года тому назад… Я побывала там по возвращении из Швейцарии, но на этот раз я долго не задержалась.

Она добавила:

— Вы бывали в Швейцарии?

И не дожидаясь ответа:

— Я провела две зимы в санатории в Лейзине.

Любопытная вещь: именно эти слова побудили его впервые посмотреть на нее как на женщину. Она продолжала с наигранной веселостью, которая взволновала его:

— Это не так ужасно, как считают многие. Во всяком случае, для тех, кто благополучно выкарабкался оттуда… Меня заверили, что я окончательно вылечилась…

Она неторопливо раздавила сигарету в пепельнице, и он еще раз обратил внимание на этот кажущийся кровавым след, который оставили там ее губы. Почему-то в его мозгу мелькнула на секунду мысль о Винни, которую он так ни разу и не видел!

Он вдруг понял, что, наверное, из-за ее голоса. Он не знал ни имени, ни фамилии этой женщины, но она несомненно обладала одним из голосов Винни, тем ее голосом, в котором звучали трагические нотки и животная тоска.

Правда, здесь это было несколько приглушенно и напоминало плохо зарубцевавшуюся рану, когда уже не страдаешь от острой боли, но ощущаешь в себе ее постоянное присутствие, ставшее привычным.

Она стала заказывать что-то, обратившись к негру. Комб нахмурился, ибо в ее интонации и выражении лица он обнаружил точно такое же, еле приметное, но явное намерение понравиться, которое он почувствовал, когда она обращалась к нему.

— Ваша яичница совсем остыла, — сказал он с некоторым раздражением.

На что, собственно, он надеялся? Почему у него возникло желание оказаться вне этого зала, подальше уйти от их отражений в этом грязном зеркале?

Неужели он полагал, что они уйдут вот так просто, даже не познакомившись?

Она принялась есть яичницу с раздражающей медлительностью, отвлекаясь время от времени на то, чтобы подсыпать перцу в стакан томатного соку, который только что заказала.

Это было похоже на фильм, снятый замедленной съемкой. В углу один из моряков страдал от той же болезни, от которой именно в эти минуты должна была страдать Винни. Его спутник трогательно, по-братски заботился о нем, а негр взирал на них с полнейшим равнодушием.

Прошло не меньше часа. Они по-прежнему сидели там же, а он так ничего и не узнал о ней. Его раздражало, что она непрестанно искала повод продлить пребывание в этом заведении.



Он вбил себе в голову, как будто это само собой разумеющееся, что они уйдут вместе, а в таком случае она своим необъяснимым упрямством как бы отбирала у них часть того времени, которое им было отпущено судьбой.

Между тем его занимали разные мелочи. Например, акцент. Хотя она и говорила на безупречном французском, все же он различал какой-то легкий акцент, который никак не мог определить.

Только когда он ее спросил, американка ли она, и в ответ она сказала, что родилась в Вене, тогда он все понял.

— Здесь меня называют Кэй, но когда я была маленькой, меня звали Катрин. Вы бывали в Вене?

— Да, бывал.

— Ах!

Она посмотрела на него примерно так же, как он до этого смотрел на нее. В общем-то, она ничего не знала о нем, а он — о ней. Было уже больше четырех часов утра. Время от времени кто-нибудь входил, взявшись бог знает откуда, и усаживался на один из табуретов с усталым вздохом.

Она все продолжала есть, заказала какой-то ужасный на вид торт, покрытый бледноватым кремом, и кончиком чайной ложки стала отламывать от него маленькие кусочки. В тот момент, когда он решил, что наконец все кончено, она подозвала негра, чтобы заказать у него кофе. А поскольку ей подали его очень горячим, нужно было еще ждать.

— Дайте мне, пожалуйста, сигарету. У меня больше не осталось.

Он знал, что она не уйдет, пока не докурит, и не исключено, что попросит еще одну. Он сам изумлялся своему бессмысленному терпению.

А оказавшись на улице, разве она не может просто протянуть ему руку и попрощаться?

Когда же, в конце концов, они все-таки выбрались наружу, на перекрестке было пусто, только какой-то мужчина спал стоя, прислонившись к входу в метро. Она не предложила взять такси и самым естественным образом уверенно двинулась по тротуару, как будто этот тротуар должен был куда-то привести ее.

И только когда они прошли уже сотню метров и после того, как она два раза споткнулась из-за своих высоких каблуков, она взяла под руку своего спутника так непринужденно, как если бы они ходили всегда по улицам Нью-Йорка в пять часов утра.

Он, очевидно, будет помнить все самые мельчайшие подробности этой ночи. Но пока она длилась, он никак не мог отделаться от ощущения несуразности, странности всего происходящего; оно казалось ему каким-то ирреальным.

Только когда они прошли мимо десятка зданий, он вдруг понял, при виде маленькой церквушки, что они идут по нескончаемой 5-й авеню…

— Интересно знать, не открыта ли она? — сказала Кэй, остановившись.

Потом с неожиданной ностальгией добавила:

— Я так хотела бы, чтобы она была открыта!

Ему пришлось по ее настойчивой просьбе пойти и убедиться, что все двери церкви были закрыты.

— Тем хуже… — вздохнула она, снова взяв его под руку.

Потом, когда они чуть отошли:

— Мне больно ногу, жмет туфля.

— Может быть, стоит поискать такси?

— Нет, идем дальше.

Ему был неизвестен ее адрес, а спросить он не решался. Странным было это ощущение — так вот идти и идти по огромному городу, не имея ни малейшего представления ни о месте, где они находятся, ни об их самом ближайшем будущем. Он увидел их отражение в витрине. Не иначе как от усталости, она несколько склонилась к его плечу, и он подумал, что их можно принять за влюбленных, таких, какие еще вчера у него, в его одиночестве, вызывали раздражение.

Ему приходилось, особенно в последние недели, не раз сжимать зубы, когда мимо него проходила пара, от которой исходило почти физическое ощущение любовной близости.

И вот теперь в глазах других людей они тоже кажутся такой парой — странная пара!

— А вы не против выпить сейчас немного виски?

— Я думаю, что это запрещено в такое время.