Страница 15 из 29
Профессор заявил, что не будет утруждать уважаемую публику вещами, уже ей известными, и ограничится сообщением о последних результатах своих работ. И тут позволил себе поступок, который, видимо, был рецидивом тех времен, когда он был больше пропагандистом своего дела, чем солидным ученым с множеством научных трудов; по крайней мере, я так решил. Почти цирковым жестом он подал знак ассистенту и объявил:
— Сначала заслушаем приветствие наших морских друзей уважаемому конгрессу.
Ассистент включил магнитофон на столе президиума, и университетский зал заполнился звуками: плеском падающих в воду тел, писком, горловым бульканьем, лаем. Потом эти шумы отошли на задний план, и на их фоне ясно и недвусмысленно прозвучало:
— Ттопры ттень, ттрусья, люти. Шелаем сдорофья и успеххофф. Ттопры ттень, ттрусья люти, шелаем сдорофья и... — а затем последовала долгая вереница звуков, тихих и ласковых, будто кто-то кому-то объяснялся в любви на непонятном для нас языке.
Если бы эти слова произнес человек с дефектом речи, их в лучшем случае можно было бы принять за забавную шутку. Но голос был нечеловеческий, и сотни достойнейших представителей человечества, собравшиеся в огромном зале, замерли. Только профессор Дж. Н. торжествующе улыбался и так же торжествующе прозвучал его голос в мертвой тишине:
— Это говорит дельфин Моро. Желающих прошу пожаловать завтра в океанариум, где он лично скажет еще многое.
И в эту минуту, когда вот-вот должны были разразиться рукоплескания, кто-то в партере громко крикнул:
— Позор! Это издевательство над существами, которые стоят выше нас. Вы убийца! Прекратите совершать преступления, убийца! Убийца! Убийца!..
Я повис на парапете — до сих пор не пойму, как я не свалился вниз, в партер, где поднялась невообразимая сумятица. Среди бурлящего водоворота ученых лысин мне удалось увидеть возмутителя спокойствия. Он вырывался из рук двух крепко державших его распорядителей и как бичом размахивал над головами своим «Убийца!» Потом, так же внезапно, как взорвался, замолчал и покорно дал себя увести.
Я, конечно, бросился на улицу, — настоящий журналист ни за что не усидел бы на месте, — и сделал это вовремя: он уже удалялся, сопровождаемый недоверчивыми взглядами служителей, которые то ли думали, не позвать ли полицию, то ли жалели, что не позвали ее.
— Подождите! — окликнул я его, — одну минутку!..
Сейчас я уже не помню, чего наговорил ему, чтобы расположить к себе. Зато запомнил — на всю жизнь — его лицо в ту минуту. Оно было продолговатым, каким-то восковым — лицо мученика с православной иконы, с которого еще не сошли следы волнения. На нем выделялись глаза, большие, прозрачно-зеленые — два искрящихся осколка Тихого океана. Одежда на нем была весьма поношенная, но чистая. Его легко можно было бы причислить к раздавленным бедностью и безработицей жителям большого города, если бы вся его изможденная фигура не выражала горделивого достоинства святого, сошедшего с иконы.
— Журналистам не верю, — заявил он мне бесцеремонно. — Я и с ними пробовал говорить. Некоторые сумели понять истину, но не посмели написать, боялись обидеть человечество или прослыть сумасшедшими. Для этого нужна сила. Большая сила нужна, чтобы сказать истину.
Я осторожно объяснил ему, что не принадлежу к здешним журналистам, что истина для меня превыше всего и что сильно симпатизирую этим морским существам и прочее. А он явно старался проникнуть в мои мысли, глядя мне в глаза своими осколками Тихого океана, и после небольшого колебания сказал:
— Ну, хорошо! Вы расспросите обо мне профессора, он скажет вам, что я ненормальный, и я не обижусь, если вы откажетесь от своих намерений. Я зайду за вами вечером. Где вы остановились?
Я сконфузился, потому что он угадал мои намерения, и с чрезмерной горячностью принялся уверять его, что не дорожу чужим мнением и буду его ждать.
Он явился, когда великолепный город загорался длинными разноцветными огнями бесчисленных реклам. И с вызывающей иронией спросил:
— Ну, что вам сказал Н.?
Не было смысла отрицать, что разговор с профессором состоялся, — весьма пространное интервью, полное ярких мыслей и любопытных научных фактов; такой материал мог стать гвоздем номера любой газеты. Профессор был более чем любезен со мной, и этим я тоже, по-видимому, был обязан своему удостоверению журналиста «другого мира».
— Он очень сожалеет, что потерял в вашем лице ассистента. Вы были его лучшим сотрудником, — деликатно ответил я, но его усмешка возмутила меня, и я поспешил добавить: — и еще он сказал, что вы внезапно заболели какой-то навязчивой идеей и однажды ночью, в припадке сильного душевного смятения, выпустили в океан всех его дельфинов. Однако он не сердится на вас, хотя ваш поступок задержал развитие науки на целые годы...
— Когда он поймет, что его наука ведет в никуда, то и вовсе перестанет сердиться, — отозвался он. — Так что вы решили? Поедете со мной?
— У меня нет оснований не верить всемирно известному ученому, — сказал я немного резко.
— Вы же сами хотели получить от меня доказательства его неправоты, — ответил он с обезоруживающей кротостью. — Я не набивался к вам с ними. А то, что произошло сегодня, вовсе не демонстрация, а... я просто потерял самообладание, когда стал свидетелем такого издевательства... Одним словом, я хотел сказать... но не буду вас больше утруждать!
— Подождите! — остановил я его не подумав, потому что давно, не только благодаря разговору с профессором, усомнился в разумности своего первоначального намерения. — Куда вы собираетесь меня везти?
— К дельфинам. Выслушать другую сторону в споре.
— Выслушать... что? — Нет, у этого человека явно не все дома.
— Поедемте, — попросил он тихо, словно намеренно избегая малейшей настойчивости. — Уверяю вас, не пожалеете.
Если бы он отстаивал свое мнение с фанатической страстностью, если бы обрушился на профессора, я бы, наверное, не согласился. Но сопротивляться этой грустной кротости было невозможно.
— Давайте возьмем такси, — сказал он все так же просительно. — Сейчас луна заходит рано, и у нас мало времени, а нам нужно забраться подальше от людей.
«Еще бы! — подумал я. — Куда же без луны — непременного атрибута каждой несуразности, желающей прослыть таинственной или романтичной!» Я, конечно, злился на себя, и это помешало мне сообразить, что платить за такси придется мне. Только когда мы выехали из города и я услышал неумолимое пощелкивание счетчика, у меня мороз пробежал по коже. А услышал я его потому, что мы молчали, всю дорогу молчали. Я принялся ругать себя: дернула же нелегкая потащиться (да еще в такси!) с этим сумасшедшим. При этой мысли я оцепенел. Сумасшедший! А вдруг он на меня набросится? Сейчас-то он кроткий и вроде ничего, но когда мы останемся вдвоем... А если я выражу недоверие к его фикс-идее? Господи, надо же мне было связаться с этим психом!
Я пытался припомнить приемы дзюдо, которые знал в молодости, бросая время от времени испуганные взгляды на покачивающуюся фигуру моего проводника, но мне стало неудобно: он сидел, молитвенно сложив руки на коленях, и пальцы белели в темноте, излучая смиренную доброту.
— Почему вы молчите! — крикнул я ему сдавленно. — Говорите! Подготовьте меня к тому, что я увижу!
Спал ли он? Или в самом деле молился? Или впал в экстаз? Надо было заставить его говорить, потому что его молчание и проклятый счетчик меня прямо с ума сводили.
— Вы серьезно утверждаете, что профессор Н. не любит дельфинов? Ведь он посвятил им всю свою жизнь, пожертвовал состоянием! А с какой страстью защищает их! Много лет, один против всего мира!
— Извините, — перебил он мои лихорадочные вопросы, словно проснувшись. — Знаете, отправляясь к нашим общим друзьям, я должен подготовиться, освободить свой дух от всего, что ему мешает. Вы о чем-то спрашивали?
— Да, — осторожно ответил я. — Спрашивал, верующий ли вы. Потому что сам я — убежденный атеист.
— Не верю ни бога, ни в черта, — отозвался он. — Но вы говорили о другом. Кажется, о любви к дельфинам. Видите ли... — Мне показалось, что он опять усмехается с кроткой иронией, но в машине было слишком темно. Фосфорическое свечение щитка впереди позволяло разглядеть очертания его иконописного лица. — Предположим, я вас люблю, но совсем не знаю. И с целью узнать вас поближе распорю вам живот, чтобы посмотреть, как вы устроены внутри, потом вскрою ваш череп и натыкаю в мозг электродов, потом буду раздражать вас электрическим током или колоть иглами и мучить с помощью всевозможных приборов, да еще ко всему прочему заставлю вас из-под палки учить язык марсиан, если таковой имеется, конечно. Как бы вы отнеслись к этой моей любви?