Страница 19 из 105
— Ну и отлично, — сказал Джек, — я целиком и полностью за. Мы будем только рады избавиться от него.
Хмурившаяся все это время Юнона мотнула головой, как встревоженный бык.
— Бог с тобой, Джек, я этого не хочу, — сказала она. — Мне это совсем не нравится.
— Юна… — угрожающе начал Джек.
— Мне совершенно не нравится, что вы собираетесь бросить этого парня на съедение волкам, — вызывающе закончила блондинка.
— Волкам, миссис Джоунс? — с угрозой в голосе произнес доктор Ромадка. — Это делается для блага остальных. Объясните, пожалуйста…
Однако в этот момент Сашеверелл с выражением полной решимости на лице выступил вперед. В суровом взгляде, брошенном на Фила, не осталось и следа сочувствия.
— Думаю, Антон и Джек совершенно правы, — объявил он, обхватив юношу за плечо и локоть и подталкивая к двери. — Я устал от ваших обманов, мистер Гиш. Отправляйтесь с Антоном к его друзьям и не вздумайте безобразничать.
Фил услышал, как доктор Ромадка удовлетворенно хрюкнул. Он попытался вырваться, но Сашеверелл прижался к нему еще теснее, так что его лицо почти коснулось уха Фила, и внезапно прошептал:
— Вверх по лестнице, два пролета.
В следующую секунду Фил почувствовал толчок, а Сашеверелл с воплем упал на доктора Ромадку, одновременно непонятным образом перевернув старинный торшер, тускло освещавший холл.
В наступившей темноте Фил помчался вверх по скрипящим ступеням, опираясь о расшатанную балюстраду. Из-за спины доносились крики и топот. Ближе всего слышались шаги Сашеверелла, который кричал:
— Вот он! За ним, все за ним!
Фил промчался до конца коридора и вверх по второму пролету. Сашеверелл преследовал его в развевающемся халате, будто бронзовая летучая мышь. На верхней площадке он догнал Фила и втолкнул в дверь.
— Вылезай в окно и беги по балке, — прошелестел его задыхающийся шепот. — Ты должен быть готов на все ради него.
Затем дверь захлопнулась, и до Фила донеслись вопли Сашеверелла:
— Он побежал на чердак! За мной!
Фил остался в темноте. Впереди тускло светилось высокое окно, от ног стремительно разбегались коты, нашедшие здесь приют. Он пересек комнату и подошел к двустворчатому окну из старинного, с неровной поверхностью, стекла. Вообще-то в книгах Фил встречал много смешных сцен, где упоминались примитивные окна, которые невозможно открыть. Однако это отворилось довольно легко и до конца. Беглец взобрался на подоконник и стал на четвереньки, удерживаясь одной рукой.
Внизу он увидел пахнущее плесенью деревянное покрытие девятнадцатого века и шифер. Напротив, метрах в шести, проходила улица верхнего уровня, заполненная мчавшимися электромобилями. Соединяла их металлическая балка шириной примерно сантиметров двадцать, едва видимая в свете фар. Балка была черной от грязи. Опорой ей служил кирпичный дымоход, расположенный рядом с окном. Собственно, одна нога Фила уже стояла на нем. Внизу лежали два этажа почти абсолютной тьмы.
То, что произошло потом, по всей вероятности, было вызвано подавляющим страх и успокаивающим лекарством, которое Юнона добавила в виски. Фил, однако, приписывал это влиянию Счастливчика и странному, хотя и на удивление действенному повелению Сашеверелла. Во всяком случае, Фил никак уж не был атлетом и к тому же слегка боялся высоты. Тем не менее он медленно встал на ноги, оторвался от окна, на мгновение замер… и легко побежал по балке. Затем неуклюже перевалился через ограждение на другом конце и растянулся на тротуаре.
В ту же секунду игла голубого света пронизала темноту позади него. Она разрезала бревно, на мгновение вспыхнула красным в нескольких метрах выше дома и погасла.
Какое-то время балка держалась, затем медленно сползла вниз. Дымоход лениво рассыпался. Снизу донеслись крики и чей-то визг. Крыша дома Экли съехала сантиметров на тридцать и замерла. Грибом взметнулась пыль.
А Фил уже мчался по улице к такси, припаркованному в нескольких домах от него. На ходу он заметил, что чем бы ни были эти ортосы у парней Мо Бримстайна, очевидно, у друзей доктора Ромадки они тоже имелись. Кроме того из головы не выходила мысль о тех, кто остался на сдвинувшемся чердаке. Ему казалось, что до слуха доносятся громогласные проклятия Юноны.
А вот и такси.
— В «Сверхзвуковой», — бросил Фил водителю. — Это нечто вроде ночного клуба.
— Да уж знаю, — сказал тот, и в его голосе почувствовалась некая грусть. Он остановил на Филе печально-безропотный взгляд, которым глядел на тех, кто, несмотря на увещевания, все же упрямо устремлялся к гибели.
IX
Единственным, что слышал Фил, спускаясь по темному пандусу в ненамного более светлый «Сверхзвуковой», был чей-то знойно-меланхоличный голос, певший «Блюз конца века». На пороге не было ни живого швейцара, ни робота, и навстречу не торопилась хозяйка. По всей видимости, считалось, что посетители сами знают дорогу.
А их было много. Они сидели небольшими группами и настороженно молчали, словно издеваясь и бросая вызов бешеной суете своего времени и мнению, что такая суета приведет к любому исходу. В углах не стояли театрализованные музыкальные автоматы, не сверкали телеэкраны, в кабинках, по-видимому, отсутствовали портативные передатчики. Четыре живых музыканта тихо наигрывали на допотопных джазовых инструментах, и единственное янтарное пятно от прожектора падало на обманчиво-томную кофейного цвета певицу. Ее расшитое блестками платье закрывало тело вплоть до запястий и подбородка.
Мне сегодня тяжко, дорогая,
Саднит мое сердечко, родная…
Молодой человек и девушка вышли из противоположных темных углов и увидели друг друга. «Котенок!» — воскликнул он. Она, замерев, стояла, пока он не подошел и не дал ей оплеуху, отчего ее голова в рыжих кудряшках откинулась назад. Затем она прокричала: «Любовничек!» — и ударила его в ответ. Фил видел, что глаза парня расширились от удовольствия, а на щеке заалело пятно. Пара ритуально сплела руки и удалилась.
Ах, родной, кто мне поможет,
Когда мир, вконец отвязанный,
Лунно-пьяный, космосвязанный,
Уж сто лет исходит дрожью,
Может…
В этот момент Фил заметил отблеск черных волос Митци Ромадки и ее пелерину в самом дальнем углу комнаты. Он направился туда, внезапно почувствовав себя несколько неловко.
Туфли на «платформе» — мой тяжкий груз,
Новость любая — обуза из обуз
И
Я пою в конце столетья,
В конце тысячелетья
Свой печальный
Блюз…
Когда публика скорее приветственно прошелестела, нежели зааплодировала, Фил остановился в метре от столика девушки. Она была без вечерней маски и сидела с тремя молодыми людьми, которые держались как-то подчеркнуто отчужденно, словно наказывали ее за что-то, и производили впечатление гораздо большей загадочности и суровости (отличительной черты этого кабака), чем все остальные. Они держались со спокойным достоинством убийц.
Митци, повернувшись, чтобы проследить, куда они смотрят, подскочила с восторженным возгласом: «Фил!» Однако в ее глазах отразился страх. Она приблизилась к нему и довольно чувствительно потрепала левой рукой по щеке.
Он вскинул руку, чтобы ответить ей тем же, но заколебался и, преодолев себя, осмелился лишь прикоснуться. Она бросила на него мрачный взгляд, затем, повернувшись к молодым людям, широко улыбнулась и весело произнесла: