Моисей в Египте

Они возлежали, удобно устроившись под сенью паруса. Корабль шел по середине Хапи. Магрубет, слушая Амути, глядел на проплывающие вдалеке по берегам великой реки города и деревни. Им не было числа, и везде под жаркими лучами копошились люди, кипела жизнь.

Внимая рассуждениям старого египтянина, Магрубет не хотел спорить. Бесспорная правда чувствовалась в словах купца. Кроме того, Магрубету прежде не доводилось иметь такого собеседника. Это был не надменный, держащий изо всех сил свою позицию, посланник враждующей стороны, это и не был купец, перехваченный воинами на пути следования со своим караваном и так знакомо Магрубету витийствующий в льстивых рассуждениях, это вообще был не враг, а просто совершенно чуждый ему человек. Он был намного старше Магрубета возрастом и в то же время любезно вел беседу, терпеливо и внимательно выслушивая его. Во многом он был непонятен.

— Вы, египтяне, довольно интересный народ. Уже не первого человека, достойного и почтенного, встречаю я, и со мною, казалось бы совсем далеким для него чужеземцем, он говорит так любезно и открыто, словно знает меня всю жизнь, — сказал Магрубет.

— Мы, египтяне, — отвечал Амути, — очень высоко ценим знание. А далекого человека тем более хочется узнать поближе.

— Вы же нас считаете дикими и темными. Что за интерес познавать нас?

— Дикий и темный лес как раз и влечет своими тайнами, — непонятно, шутя или серьезно сказал Амути. — Вот для меня, как я послушал тебя, страшно интересно стало узнать, все ли пилистимские хетты так сдержанно относятся к божествам, как ты?

— Нет. Хетты лишь больше путаются между разными божествами: хеттскими, египетскими, вавилонскими, а суеверны они не меньше египтян, хотя и молятся намного реже.

— Египтяне не суеверны, а благочестивы. Египет существует с незапамятных времен, с начала мира. Нет древнее народов и государств, чем Египет. Древность досточтима, древность божественна. Где вечность, там бог.

Каждый год, в один и тот же день воды Хапи начинают прибывать, постепенно выходят из берегов, увлажняют сожженные летнею засухою поля, возрождают из смерти жизнь, и в один и тот же день начинают спадать, постепенно входят в берега до нового разлива в новом году. Эти подъемы и спады так ровны и тихи, как дыхание спящего ребенка. В духе Египта запечатлена эта божественная правильность, вечность и тишина. Я сейчас еду на весенние Озирисовы празднества, которые повторяются каждый год. Во время этих празднеств в каждом городе в каждом храме поется надгробный плач Изиды над Озирисом. Дома у меня есть свиток с древним текстом этого плача[28]. Свитку, если внимательно его рассмотреть, не менее четырех тысяч лет, и ни один знак, ни один звук в песне с тех пор до наших времен не изменился в нем. Эта вечная неизменность и означает присутствие самого бога. Но это не мертвая неподвижность, а неизменность живого семени. Как положено богом неизменно каждой матери носить ребенка во чреве девять лун и рожать его неизменно одинакового весом, так и это истинно. Потому что вечно. Не вечное — не истинно. Всякая юность на земле ветшает, увядает. Только Египет, ветхий детьми, цветет вечной юностью. Вот почему я говорю, что ваше государство — ребенок. Если оно не примет египетской божественной мудрости, оно навек останется с детским умом и так, в детском возрасте, умрет, уйдет в небытие. Но те молодые народы, которые возьмут от бога разум Египта, будут вечны вместе с Египтом.

Конечно же, мой любезный спутник, я гляжу на вас не с тем любопытством, что на темный и дикий лес. Я много ездил, много видел и размышлял. Моя жизнь коротка, как мгновение ока, в сравнении с жизнью Египта. Я знаю, что моя душа и после смерти будет жить в потустороннем мире, но мне кажется, что оттуда я не смогу видеть этот текущий во времени мир, а буду созерцать лишь остановившуюся божественную вечность. Поэтому мне, чем дольше я живу, тем все больше хочется знать, что будет с народами через три, четыре тысячи лет после меня. — Амути немного помолчал и добавил: — Вот я гляжу на вас и пытаюсь понять ваш народ. Когда-то ваши гиксы вонзились в тело Египта, как длинная заноза. На моих глазах еще заживет тело Египта, но что дадут миру ваши народы, мне хотелось бы знать.

Последнюю фразу Магрубет как-то не понял и не обратил на нее особого внимания, потому что предыдущие рассуждения купца глубоко заинтересовали его. На миг он испытал снова, как тогда, когда впервые увидел Менефр, такое чувство, что он — недоучившийся школьник. Без прежней уверенности в голосе он сказал с раздумьем.

— Может быть, нашим военачальникам следовало бы посылать некоторых из своих сыновей в юности учиться в египетских храмах…— и, как бы справившись с затаенным сомнением, продолжал более твердым голосом: —Конечно, я очень много думал о богах и верованиях. Я понял, что без служения богам человек туп и дик, как зверь. Но я понял и больше того. Там, где народы перемешиваются и одни верят в одних богов, другие — в других, должны управлять люди такой высоты духа, какой обладал Леонх.

Рабы и низкие люди отворачиваются от богов потому, что они духовно слепы в своем тварном, ничтожном существовании, а Леонх не поклонялся богам потому, что он сам своей жизнью показывал всем божественную истину — как может человек из такого же мяса и костей жить по высшим законам всего сущего.

— А в этом ли, как жил Леонх, высшая истина богов? — очень серьезно спросил Амути.

— Да, в этом! — твердо сказал Магрубет.

Вместо ответа Амути только развел руками с ладонями, обращенными к небу, как бы взывая к Богу, который один лишь знал, каков он сам и какова его высшая истина.

Раздался короткий мелодичный звук. Шесть ударов насчитал Магрубет[29]. Это капитан Исахар на корме бил деревянным молотком по бронзовому диску потому, что сияющий глаз Ра глядел в это время на Хапи прямо сверху.

Тень от паруса стала совсем маленькой. Амути дал знак. Капитан велел начинать полуденную трапезу, не приставая к берегу.

Люди черпали свежую воду прямо из реки и запивали ею свою походную еду.

Магрубет глядел на египтян с каким-то новым чувством. Вот он сейчас в самом центре Египта, на середине этой могучей реки-бога встретил середину суток. Великие истины Египта, мира, вечности только что коснулись его. «Кто знает, может быть, я сейчас пережил самую середину вечности и пошла ее вторая половина?» — осенила вдруг Магрубета удивительная мысль. Следом явилось предчувствие, что теперь с этой мыслью не удастся расстаться.

Вскоре после полудня парус бессильно обвис. Капитан велел убрать его, так как знал по опыту, что к вечеру ветер потянет в обратном направлении. Настало время гребцов. Послышались мерные барабанные удары, определяющие одновременный взмах всех весел. Удары следовали не часто — мощное течение Хапи здесь было мало заметно, но несло корабль достаточно быстро, чтоб не торопить гребцов. Впереди лежал еще большой путь.

Под эти удары, пока Амути ходил разговаривать с капитаном, Магрубет крепко уснул.

Странным был сон. Душа его то отлетала от тела, то снова возвращалась в него. То он видел корабль со своего места, лежа на тюках с товарами, глядя на гребцов, равномерно сгибающих и распрямляющих спины, то взлетал в небо и видел себя с высоты, неподвижно лежащим возле мачты, едва различимым на крохотном корабле, с маленькими, как ресницы, веслами, с людьми меньше муравьев. С высоты далеко видны были окрестности по обоим берегам Хапи.

Вот справа Магрубет вдруг заметил белую точку на фоне голубого неба, которая быстро летела к реке. Она подлетала ближе и становилась все больше. Вот он уже различил что-то знакомое. С радостным трепетом душа спустилась к телу, и белая тень, ставшая человеческой фигурой, также опустилась на корабль. Это был он, Леонх. Его белые волосы, белые одежды, почти белые, светло-голубые глаза. Он восстал напротив, всего в нескольких шагах от Магрубета. Больше никто не мог видеть его потому, что вот он стоял на палубе в своей обычной позе, подпершись левой рукой, и сквозь него были видны гребцы, ни на что не обращающие внимания, а все по-прежнему склоняющиеся и распрямляющиеся.

28

Действительно, до нашего времени сохранился такой древний свиток

29

Шесть ударов гонга, означающих полдень. Предполагается, что в древнем Египте один час равнялся нашим двум