Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 50 из 76

В этот раз он едва успел занять место в полутемном зале, как к нему подсела субретка.

- Доброе утро, маэстро… До чего же точно вы назвали вашу оперетту «Цыган-премьер». Тут действительно один премьер - Жирарди, Александр Великий, как зовут его прихлебатели, остальные все - статисты.

- Вы недовольны своей партией?

- Ее просто нет! - И субретка вскочила с подавленным рыданием.

Кальман был достаточно опытным композитором и знал, что за этим обычно следует: хорошо, если просто истерика, куда хуже - отказ от роли.

Он задержал актрису за руку.

- Сговоримся на дополнительном дуэте во втором действии?

- Мало, - жестко ответила крошка. - Мне нужна выходная песенка.

- Идет! Но вы будете хорошей девочкой и - никаких интриг против Жирарди.

- А песенку правда напишете?

- Слово!

- Где вы их берете?

- Я набит ими по горло, - он отпустил руку субретки, и та упорхнула.

Кальман вынул крошечный позолоченный карандашик и, поскольку под рукой не было ни клочка бумаги, стал записывать ноты прямо на манжете.

На стул рядом с ним тяжело опустился первый комик.

- Эта интриганка что-то выпросила у вас, - сказал он мрачно. - Я все видел. У меня нет ни одного танцевального ухода. Вы же знаете, что мое обаяние в ногах.

- Да уж, не выше, - пробормотал Кальман.

- Что?.. Не поняли?.. Или вы дадите мне уход…

- Дам! Уже дал. Но перестаньте сплетничать.

- Маэстро, как можно?.. - и довольный комик покинул Кальмана тем самым «уходом», который составлял его обаяние.

Пришлось пустить в дело вторую манжету. За скоропалительным творчеством Кальман проглядел начало репетиции. Очнулся он, когда Жирарди проходил свою коронную сцену.

Жирарди старался превзойти самого себя. Но Кальман, застенчивый, молчаливый, к тому же омраченный театральными склоками, равно как и боязнью провала, ничем не выражал своего восторга. Не выдержав, Жирарди оборвал арию и, наклонившись со сцены к сидящему в первом ряду автору, крикнул:

- Может, я вам не нравлюсь, приятель? Скажите прямо. Это лучше, чем сидеть с таким насупленным видом.

Все замерли. У режиссера округлились глаза от ужаса. Кальман, выведенный из своей прострации, не знал, что ответить. Разгневанный любимец публики сверлил его своим огненным взглядом. Премьера повисла на волоске.

- Я молчу, господин Жирарди, лишь потому, что слишком потрясен, - наконец проговорил Кальман. - У меня просто нет слов.

- Хорошо сказано, сын мой! - вскричал растроганный актер. - Дай я прижму тебя к своей мужественной груди. Не стесняйся, обними меня. Только не слишком крепко, мне надо сохранить ребра для премьеры.

Кальман встал, и они крепко обнялись, к великому облегчению присутствующих…

Вечером Кальман жаловался Пауле:

- Они вертят мною, как хотят. Разве мне жалко лишней арии, дуэта или шуточных куплетов? Но ведь существует целое, не терпящее лишнего. Даже великая ария, если она не нужна, портит спектакль. Как можно быть настолько эгоистичными?

- Неужели ты до сих пор не понял актеров? - удивилась Паула. - Я ведь сама играла на сцене. Актеры - это дети, злые, легкомысленные, жадные и себялюбивые дети. Им наплевать на спектакль, лишь бы несколько лишних минут прокрутиться на сцене. Их извиняет только детскость, они не ведают, что творят. Но ты должен стать императором.

- Что-о?..

- Им-пе-ра-то-ром! Чтобы они ползали перед тобой на коленях!

- Этого никогда не будет, - со вздохом сказал Кальман.

- Будет. Ты сам себя не знаешь. Еще один такой успех, как у «Осенних маневров», и в Вене станет два императора: престарелый Франц-Иосиф и молодой, полный сил Имре Первый.





Кальман не поддержал ее шутливого тона.

- Несуеверно грезить о величии накануне премьеры. Все шансы, что я окажусь не на троне, а в помойной яме.

- Перестань, Имре! Это становится невыносимым. Все страхи уже позади. Жирарди, сам говоришь, бесподобен, актеры обожрались своими ролями, оркестр сыгран, постановка - по первому классу. Любопытство публики раскалено…

- Тем хуже, тем хуже! - перебил Кальман. - Не всем по вкусу венгерская кухня.

- Что ты имеешь в виду?

- Это самая венгерская из моих оперетт. Я сделал ее на радость отцу. И еще у меня была мысль. Я даже тебе боялся признаться. Как бы ни сыграли «Цыгана» в Австрии, в Будапеште должны сыграть лучше. Я думал вытащить наш театр в Вену. Будапештская оперетта не высовывала носа из своего закутка. С этим нельзя мириться. И я дал увлечь себя беспочвенному патриотизму.

- Но это же прекрасно, Имре! - вскричала Паула. - Ты благородный человек!

- Самонадеянный дурак!.. Какой успех, какие гастроли?.. Кого интересует старый цыган-неудачник?.. Им подавай принцесс и баронов.

- Музыка превосходна, и сюжет трогателен…

- Этого мало для успеха. Ах, Паула, ты же работала в театре и сама все знаешь. Жирарди выпил холодного пива на ветру и охрип, в примадонну стрелял любовник, дирижер подавился куриной костью, в середине действия погас свет на сцене, субретка забыла роль, умер двоюродный брат эрцгерцога и объявлен малый траур, Турция напала на Бразилию, и Австрия не может остаться в стороне, в Кувейте поднялись цены на нефть. Герой-любовник шагнул с пистолетом к рампе, и рамолизованный сановник громко икнул со страха. Я уж не говорю о том, что сгорели декорации и умерла любимая кошечка директора. Все погибло, Паула, бедное дитя мое, зачем ты связала жизнь с таким несчастным человеком?!

- Успокойся, Имре. Жирарди бережет свое здоровье, как восьмидесятилетняя старуха миллионерша, у примадонны нет любовника, она любит женщин, сановник-рамоли умеет себя держать и ни при каких обстоятельствах не издаст лишних звуков, театр не сгорел. Все будет прекрасно, и твои родители будут гордиться великим сыном.

- Родители?.. Ты вызвала родителей? Этого еще не хватало. Бедный папа, он и так ослаблен диабетом, ему не выдержать провала.

На глаза Кальмана навернулись слезы.

- Горе ты мое!.. Твой отец веселый и мужественный человек. В кого ты такой нудный?

- В мамочку, - ответил сквозь слезы Кальман.

- Твоя мать спокойная, выдержанная женщина.

- Была когда-то. А сейчас все ее спокойствие на слезе.

- А ты чего так развалился?

- Брата вспомнил… Бедный Бела!.. Такой преданный и самоотверженный… отец постоянно ставит его мне в пример. Совсем больной, а работает не покладая рук… р-ради семьи…

- Он, видать, прекрасный парень. А не такой слюнтяй, как ты.

Рыдания душили Кальмана.

- Успокойся, милый, хватит!.. По-моему, ты расслезился на какой-нибудь хорошенький шлягер или бравурный марш. Скорей за инструмент, не теряй даром времени.

- Вечно ты смеешься надо мной, - укорил Паулу Кальман, - а мне так тяжело здесь, - указал он на кармашек куртки, подразумевая сердце, и, шаркая ногами, поплелся к инструменту.

Паула налила в блюдце молока и отнесла слепой таксе. Когда она вернулась, ее встретила бравурная мелодия, которой еще мгновения назад не существовало. Через годы и годы мелодия всплывет в сознании Кальмана и станет всемирно знаменитым дуэтом «Поедем в Вараздин!..».

…Паула и Кальман спали на широкой двуспальной, настоящей бюргерской кровати, способной вместить человек шесть. Тонкая рука Паулы невесомо покоилась на груди Кальмана, словно защищала его сердце.

Кальман спал тихо и печально, как и бодрствовал. Но вот дрогнули намеком на улыбку уголки губ: ему снился одинокий цыган, милый призрак детских лет, предвестник удачи. Цыган играл, забирая все выше и выше, вознося душу к бездонному небу, и вдруг с отвратительным звуком лопнула струна.

Кальман закричал, проснулся и сел на кровати.

- Что с тобой, милый?

- Это ужасно - лопнула струна!

- Какая струна?

- Я говорил тебе о своем детском видении… Одинокий цыган… Я увидел его, и мне стало хорошо. И вдруг у него лопнула струна. Это страшное предзнаменование - провал премьеры.

- Но ведь и у Жирарди должна лопнуть струна в конце: ты что - забыл?.. Вот если она не лопнет, будет фиаско. А так, это примета успеха…