Страница 88 из 153
(Лицемерное приветствие рядовому офицерству)…
Шульгин. О борьбе с сепаратизмом украинцев.
На следующий день выступал генерал Алексеев. Снова солдаты не захотели встать для приветствия.
Алексеев заявил, что нужны „меры, а не полумеры“.
Выступление Пешехонова.
„В некоторых местах крестьяне захватывают уже реквизированный хлеб. Это уже грабеж. Когда мешают вывозить от помещиков, тоже надо решительные меры принять, от расточения государственного имущества“.
Агитация, уездные съезды, обращение к казакам, обращение к духовенству. К советам…»[336]
Шульгин выступал на второй день после Родзянко и Маклакова. Он их не слышал, так как от нервного напряжения неожиданно заснул. Очнувшись, пошел к трибуне и страстно обрушился на украинских сепаратистов, а также выступил за введение смертной казни на фронте, чтобы пресечь развал армии.
В газетном репортаже Алексея Толстого (будущего знаменитого советского писателя) говорилось: «И уж действительно „все промелькнули перед нами“. Изящный и тонкий Набоков, бурный Родичев, выпаливающий слова, как из пистолета; огромный и медленный Родзянко, начавший журить Временное правительство, тыкая в него пальцем; изысканный ядовитый умница Шульгин…»[337]
Снова Тыркова:
«16 августа 1917. Ц. К.
Кишкин рассказывает, что Керенский и Некрасов ждали в Москве вооруженного восстания с Корниловым во главе. Расставили пулеметы в доме генерал-губернатора. Корнилов приехал в 2 часа. Керенский не видался с ним до 14 августа в заседании. Некрасов сказал, что боятся только речей Шульгина и Милюкова…
Все считают, что Керенский провалился.
…Положение ужасающее. Киев без хлеба. Армия тоже…
20 августа 1917. Ц. К.
Карташев. Московское совещание — всероссийская достоевщина. Керенский — Гамлет.
Мы все какие-то политические травоядные…
В старых насильниках и генералах был секрет власти. Это нашим сознанием проклято…
Шигарев. Вылезает социальное чудовище, и на него всегда приходится отвечать выстрелами. В этой сшибке красных и черных мы будем раздавлены…»[338]
Вместе с тем политическую атмосферу после Московского совещания И. В. Сталин определил как «коронацию контрреволюции».
Шульгин после совещания поехал на извозчике в подмосковное имение В. А. Маклакова, путь в оба конца занимал пять часов. Зачем ездил, неизвестно. Если учесть, что они только что виделись в Большом театре, то и непонятно.
Возможно, эту тайну приоткрыла Тыркова: у Маклакова собирались заговорщики.
«Запись 27 июня 1950 года.
Была у Маклакова… Рассказывал мне о деле Корнилова.
Корнилов обдумывал, как свергнуть правительство Керенского сразу после Государственного Совещания, обратился к группе общественных деятелей, спрашивал, поддержат ли они его. Их собралось человек 15. Были тут Милюков, Родзянко, Шульгин. Все, за исключением Маклакова и еще кого-то, не помню кого, обещали поддержку. Маклаков сказал, что революционное настроение еще не изжито и широкой поддержки Корнилов не получит. (К несчастью, так оно и вышло.)»[339].
Это очень важное свидетельство — Шульгин сомкнулся с генералами, будущими вождями Белого движения.
Глава двадцать шестая
Корниловский мятеж. — Временное правительство сдается Советам. — Шульгин записывается в Добровольческую армию. — Создание разведывательной сети «Азбука»
О надвигающемся мятеже Керенский знал, но, пожалуй, как и бывший царь, не мог ничего сделать, ибо был заинтересован в военном разгроме Советов. Он вспоминал, что его предупреждали даже члены императорской семьи: «Великий князь Николай Михайлович… часто навещал меня по ночам в Зимнем дворце и сообщал о том, что происходит в гвардейских полках и высшем обществе, никогда, даже случайно, не упомянув ни одного имени. „Эти умники, — сказал он как-то, имея в виду гвардейских офицеров, замешанных в заговоре, — абсолютно не способны понять, что вы (т. е. Временное правительство) — последний оплот порядка и цивилизации. Они стремятся разрушить его, и когда в этом преуспеют, все, что осталось, будет сметено неконтролируемой толпой“»[340].
Словом, великий князь, подобно начальнику Петроградского охранного отделения Глобачеву, предупреждал…
Шульгин в Корниловском выступлении не участвовал, ибо присланная ему в Киев телеграмма из Ставки с предложением срочно приехать попала не ему в руки, а в городской Комитет спасения революции. В результате его арестовали и через сутки выпустили, оставив под домашним арестом. Разумеется, чужому человеку заговорщики вызовов не присылают. Возможно, ему в случае победы генералов было суждено стать одним из министров.
Обер-прокурор Святейшего синода В. Н. Львов рассказывал, что в июне 1917 года его пригласили на встречу с Шульгиным и полковником Новосильцевым, председателем центрального комитета Союза офицеров при Ставке, которые предупредили его о готовящемся перевороте. (Керенский, приведя эту информацию в своей книге «Россия на историческом переломе», сослался на публикацию в русской парижской газете «Последние новости» от 27 ноября 1920 года.)
Кроме того, Керенский свидетельствовал, что заговор поддержал британский посол Бьюкенен:
«В среду 23 августа (5 сентября) 1917 года посольство посетил А. И. Путилов и сообщил о готовящемся перевороте Корнилова, просил поддержки…
28 августа, когда войска генерала Крымова стремительно приближались к Петрограду, Корнилов направил в генеральный штаб 7-й армии Юго-Западного фронта следующее распоряжение: „Срочно отдайте приказ командиру Британского бронедивизиона перебросить все военные машины, включая ‘Фиаты’, вместе с офицерами и экипажами в район Бровар в распоряжение капитан-лейтенанта Соумса. Перебросьте также машины в район Дубровки“»[341].
Кроме директора Русско-Азиатского банка А. И. Путилова заговор поддержали влиятельные в банковском мире люди — П. П. Рябушинский, С. Н. Третьяков, сын министра финансов Александра III А. И. Вышнеградский и сам А. И. Гучков; они передали генералу Корнилову четыре миллиона рублей.
Напомним, что крупнейшие российские банки контролировались из-за рубежа и, в частности, Русско-Азиатский — французами[342].
Этот банк имел сильные позиции в железнодорожном строительстве и машиностроении, судостроении, военной промышленности, нефтедобыче, угольной промышленности, металлургии; «немецкие» банки — в машиностроении, электропромышленности, металлургии, железнодорожном машиностроении, судостроении.
Существует прямая связь с началом Корниловского выступления и сильным ростом российских активов на Петроградской бирже.
Надо сказать, что «заговор» был организован крайне неудачно. (Напрашивается сравнение с антигорбачевским выступлением советских генералов в августе 1991 года — ГКЧП.)
Начался Корниловский «заговор» с того, что 20 августа Керенский, по докладу комиссара Временного правительства при Ставке Б. В. Савинкова (бывший эсер-террорист), согласился на «…объявление Петрограда и его окрестностей на военном положении и на прибытие в Петроград военного корпуса для реального осуществления этого положения, т. е. для борьбы с большевиками».
И что здесь похоже на «заговор»?
Читаем у Деникина: «Наконец, в двадцатых числах обстановка несколько более разъяснилась. Приехал ко мне в Бердичев офицер и вручил собственноручное письмо Корнилова, в котором мне предлагалось выслушать личный доклад офицера. Он доложил: В конце августа, по достоверным сведениям, в Петрограде произойдет восстание большевиков. К этому времени к столице будет подведен 3-й конный корпус во главе с Крымовым, который подавит большевистское восстание и заодно покончит с Советами.
336
Наследие Ариадны Владимировны Тырковой. Дневники. Письма. М., 2012. С. 203, 205, 206.
337
Толстой А. Н. Московское совещание // Русское слово. 1917. 20 августа (2 сентября).
338
Наследие Ариадны Владимировны Тырковой… С. 208–209.
339
Там же. С. 279.
340
Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 230.
341
Там же. С. 239, 240.
342
Гиндин И. Ф. Банки и экономическая политика в России (XIX — начало XX в.). М.,1997. С. 155.