Страница 63 из 153
16 декабря 1916 года, говоря о постановлениях прошедших в Москве съездов Земского союза и Союза городов, Милюков заявил: «…Гг., свершилось то, чего мы хотели и к чему стремились: страна признала нас своими вождями»[229].
Милюкова поддержал Коновалов, потом Керенский добавил: «Вы, гг., до сих пор под словом „революция“ понимаете какие-то действия антигосударственные, разрушающие государство, когда вся мировая история говорит, что революция была методом и единичным средством спасения государства. Это есть напряженнейший момент борьбы с правительством, губящим страну»[230].
После рождественского перерыва 14 февраля Дума продолжила свою работу. Обсуждали продовольственную проблему, которая обострилась из-за введения государственного регулирования зернового рынка (чтобы пресечь спекуляцию). К тому же дорогое зерно было непосильной тяготой для государственного бюджета. В результате проблема не имела решения. Разве что установление диктатуры.
Министр земледелия Риттих: «Но введенные твердые цены оказались к этому времени несколько ниже рыночных. Последствия — по общему голосу тех земских деятелей, которых я видел и с которыми говорил (число их очень большое), по общему их голосу, — последствия этого были прямо замечательны в этой местности по своей быстроте: зерно совершенно исчезло с рынка, даже то, которое было привезено, — его повернули крестьяне назад, и подвоз на базары, на рынки сократился до крайности и вскоре совершенно прекратился»[231].
Керенский: «Поняли ли вы, что исторической задачей русского народа в настоящий момент является уничтожение средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало, героическими личными жертвами тех людей, которые это исповедуют и которые этого хотят?.. С нарушителями закона есть только один путь — физического их устранения»[232].
С. В. Левашев, доктор медицины, бывший ректор Новороссийского (Одесского) университета, председатель Общества русских врачей, член СРН: «…министр земледелия сообщил вам важнейшие данные относительно продовольствия страны и войска, указал на важные препятствия, которые правительство встречает в таком страшно важном деле, как продовольствие армии, а Дума постановила отложить обсуждение этого заявления и перейти к общеполитическим речам. Вот, гг., ваша тактика»[233].
Однако хлеб в стране имелся в достаточном количестве, были задержки с его транспортировкой по железным дорогам. Даже накануне революционных выступлений в столице 21 февраля 1917 года правительство приняло обязательство продать Англии и Франции 25 миллионов пудов пшеницы, и, как указывалось в протоколе, «…с возможностью увеличения поставок в зависимости от условий рынка и перевозочных средств»[234].
Общий настрой поддержал В. В. Шульгин: «Во-первых, надо, чтобы во главе власти был не кн. Голицын, а человек типа Ллойд Джорджа, железный человек, который, когда он забирает через министра внутренних дел хлеб у населения, заставил бы во что бы то ни стало министра промышленности дать этому сельскому населению все то, в чем оно нуждается, — железо, кожу, удобрение, инструменты и т. д., человек, который за горло бы схватил министра путей сообщения, который остановил бы ему транспорт из-за того, что каких-то контрактов с копями не заключено, человек, который бы с военными властями спорил бы до судорог по вопросу о правильном распределении живой силы в стране, человек, который, наконец, отдал бы под суд того министра внутренних дел, который в самую трудную минуту позволяет себе до такой степени возмутительно раздражать рабочее население, как это сделано в последнее время. Гг., у такого первого министра должен был бы быть и соответствующий аппарат на местах из очень хорошей бюрократии, как правительственный, так и земский. Вот каковы условия, при которых, я думаю, военный социализм мог бы иметь некоторый шанс на успех. Гг., из этой огромной задачи что же в наших русских условиях было осуществлено? Только одна мера была осуществлена — введение твердых цен на хлеб, в то время как твердые цены на все предметы, которые входят как составные в производство этого хлеба, не были введены. Таким образом, гора нашего военного социализма родила мышь. И даже не мышь, а зловредную хлебную крысу, которая очень портит и даже в корне испортила хлебное дело»[235].
Предвидел ли Василий Витальевич появление реального «железного человека», трудно сказать. Но ведь пройдет всего пять безумных лет, и не «железный», а «стальной человек» станет генеральным секретарем ЦК Российской коммунистической партии большевиков.
Следствие по поводу убийства Григория Распутина быстро установило личности преступников и поставило императорскую семью перед трудным выбором. Из перлюстрированной переписки и телеграмм полиция выяснила, что многие люди из высшего общества поддержали убийц, и среди них — сестра императрицы великая княгиня Елизавета Федоровна, вдова убитого эсерами великого князя Сергея Александровича. В ее телеграмме одному из участников преступления говорилось:
«Москва. 18 декабря 9 ч. 38 м. Великому Князю ДИМИТРИЮ ПАВЛОВИЧУ. Петроград. — Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного. Елла».
В телеграмме матери Феликса Юсупова она писала, что «…все мои глубокие и горячие молитвы окружают вас всех за патриотический акт вашего дорогого сына». Сама же княгиня Юсупова написала сыну: «…можно было все спасти, требуя удаления управляющего на все время войны и невмешательства Валиде в государственные вопросы. И теперь я повторяю, что пока эти два вопроса не будут ликвидированы, ничего не выйдет мирным путем, скажи это дяде Мише, от меня».
«Управляющий» — это император, «Валида» — императрица.
Жена председателя Государственной думы М. В. Родзянко высказалась с оскорбительной откровенностью, что все важнейшие решения — «в руках сумасшедшей немки» и ее окружения.
Создавшееся положение требовало гласного судебного разбирательства, но мог ли Николай II пойти на это? Александра Федоровна настаивала на суде, чтобы, наконец, разрубить узел интриг и тайной вражды романовского клана.
Наверное, она была права. За судом должны были бы последовать и другие санкции против оппозиционеров.
Несколько великих князей направили царю коллективное письмо в защиту Дмитрия Павловича, императрица-мать тоже просила его не доводить дело до суда над членами романовской семьи. Великий князь Николай Михайлович публично поносил Александру Федоровну.
И никакого суда не состоялось. Дмитрий Павлович был выслан на Кавказ, Юсупов — в свое имение, а Пуришкевич отбыл в своем санитарном поезде на фронт. Да еще великий князь Николай Михайлович был выслан на два месяца в свое имение в Малороссии.
Бессилие императора стало вызывающе очевидным.
В дневнике великого князя Николая Михайловича обращает на себя внимание запись от 4 января 1917 года после беседы в Киеве с В. В. Шульгиным и М. И. Терещенко: «Какое облегчение дышать в другой атмосфере! Здесь другие люди, тоже возбужденные, но не эстеты, не дегенераты, а люди. Шульгин — вот он бы пригодился, но, конечно, не для убийства, а для переворота! Другой тоже цельный тип, Терещенко, молодой, богатейший, но глубокий патриот, верит в будущее, верит твердо, уверен, что через месяц все лопнет, что я вернусь из ссылки раньше времени. Дай-то Бог! Его устами да мед пить. Но какая злоба у этих двух людей к режиму, к ней, к нему, и они это вовсе не скрывают, и оба в один голос говорят о возможности цареубийства!»[236]
229
Там же. С. 193.
230
Там же. С. 213.
231
Там же. С. 227.
232
Там же. С. 259.
233
Там же. С. 264.
234
Особые журналы Совета министров Российской империи. 1917 год. С. 266–267.
235
Государственная дума. 1906–1917… С. 284–285.
236
Записки Н. М. Романова // Красный архив. М.; Л., 1931. Т. 6 (49). С. 103.