Страница 115 из 153
В начале февраля Совет послов постановил:
«1. Армия генерала Врангеля потеряла свое международное значение, и Южно-Русское правительство с оставлением территории естественно прекратило свое существование.
2. Как бы то ни было, желательно сохранение самостоятельной Русской армии с национально-патриотической точки зрения, разрешение этой задачи встречается с непреодолимыми затруднениями финансового характера.
3. Все дело помощи русским беженцам надлежит сосредоточить в ведении какой-либо одной организации. По мнению Совещания, такою объединяющей организацией должен быть Земско-Городской комитет помощи беженцам.
4. Единственным органом, основанным на идее законности и преемственности власти, объединяющим действия отдельных агентов, может явиться Совещание Послов. Вместе с этим указанное совещание, при отсутствии других общерусских учреждений, принуждено взять на себя ответственность за казенные средства и порядок их определения.
5. Принимая во внимание вышесказанное, Совещание формирует Финансовый комитет в Париже под председательством М. Н. Гирса в следующем составе: В. А. Маклаков, князь Г. Е. Львов, М. В. Бернацкий. Ответственным за повседневные дела Финансового комитета объявляется Бернацкий, а в его отсутствие В. И. Новицкий».
Вскоре последовало уточнение: Бахметев и Крупенский сохранили за собой право лично распоряжаться российскими фондами, находившимися в США и Японии.
Парижские решения означали, что Совет послов и Финансовый комитет считают миссию Врангеля как военного и политического руководителя законченной.
Понятно, что Шульгин не согласился с позицией Маклакова:
«Получил Ваше письмо от 9 февраля. Ужасно рад, что Вы меня вспомнили. Но не рад Вашему настроению: оно явно пессимистическое, утомленное. Я не испытываю этого ощущения, вероятно, потому, что тяжелые личные утраты выращивают на мне какую-то буйволовую шкуру, сквозь которую не могут пробиться самые отчаянные на первый взгляд события.
Вы можете считать это своего рода истерией, но все же я должен сказать, что никогда не был так убежден, что Россия займет подобающее ей место, — как сейчас. Это ощущение происходит от всех тех впечатлений, которые я впитал в себя в течение минувшего года. Общий итог этих впечатлений: убеждение в необычайной живучести русского тела, убеждение в том, что процесс жестокого прессования, которому подвергнуты одинаково русские и Белой, и Красной России, — даст в итоге фалангу людей необычайно закаленных, т. е. именно то, чего нам недоставало. Ибо я убежден, что причина всех несчастий была изнеженность руководящего класса, неспособного… нести на себе бремя власти…
Допустим, вещь совершенно недопустимая, что мы никогда уже больше не вернемся в пределы России. И в этом случае нам совершенно необходимо держаться друг друга, как можно тесней для того, чтобы не перестать быть русскими.
Что значит держаться друг друга. Это значит иметь такой центр, к которому мы, русские, находящиеся во всех странах, тяготели и повиновались. Пока такой центр имеется в лице Главнокомандующего, и, я думаю, было бы величайшей ошибкой валить этого бога, пока он стоит. Но было бы такой же непростительной ошибкой не думать теперь же о том, как быть, если бог свалится…
Словом, нам нужно наше эмигрантское правительство, признаваемое всеми державами, и в особенности Лигой Наций, которая, как я думаю, крайне обрадуется этому делу, за неимением другого. Словом, предлагаю Вашему просвещенному уму подумать над проектом персонально-национальной автономии. Заимствую эту идею у моих друзей иудейского вероисповедания, так как сама жизнь принуждает нас испытывать их судьбу. Мой дорогой друг, симпатичнейший Винавер (кажется, он собирался подослать ко мне наемного убийцу за мою статью „Пытка Страхом“ осенью 1919 года), может в этом отношении дать Вам очень полезные фактические указания»[436].
Маклаков ответил обстоятельным письмом, привел более убедительные доводы о бесперспективности вооруженной борьбы. Более того, он указал, как будет развиваться Советская Россия — от нэпа, концессий западному капиталу к внутриэлитной борьбе в коммунистической партии, борьбе национал-коммунистов (группы Сталина) против интернационалистов (группы Троцкого).
«Пока я могу констатировать одно: мы думаем в совершенно разных плоскостях… И любопытен результат этой разницы: я интересуюсь почти исключительно тем, что делается в России; на эмиграцию вовсе не надеюсь и даже мало ею интересуюсь. А Вы думаете специально об эмиграции, о двух миллионах зарубежной России, которая что-то сделает в будущем и должна что-то делать в настоящем. Каждый надеется на тех, кого не знает. Для меня неясно, что происходит в России, которой я интересуюсь. Сведения, которые оттуда приходят, противоречивы; они сходятся в одном: на „нас“ в России, т. е. на буржуазию и интеллигентов, рассчитывать не приходится, мы там или деморализованы, или развратились, или погибли, мы ничего не сделаем. Если кто-либо может там что-то сделать, то это „низы“. Вы тоже рассчитываете на стихийные процессы. Да, конечно, они будут и не могут не быть. Я на них тоже рассчитываю. Но если Россия будет спасена стихийным процессом, это будет ужасно; стихийный процесс поведет нас ужасной дорогой и приведет к ужасающим результатам …в известной стадии разложения России появятся иностранные акулы, которые поймут, что из России можно кое-что вытянуть, что это можно вытягивать не навсегда, а на продолжительное время, и что стоит на это рискнуть; начало такого отношения замечается в Англии в вопросе о торговых сношениях и в концессиях…
Словом, Вы меня понимаете. Все дороги ведут в Рим, и мы выйдем туда, куда хотели прийти. Этот период засилья иностранцев, может быть, будет даже гораздо короче, чем с первого взгляда кажется. Может быть, в борьбе с этими иностранцами создастся тот национальный шовинизм, о котором Вы пишете …большевики и не будут низвержены; они останутся хозяевами в России; будет преемственность между Россией большевистской и Россией будущей, как была преемственность между революцией и Бонапартом. Не будет морального удовлетворения, что предатели получат возмездие от России. Они поедят друг друга сами, и сам большевизм исцелит большевизм…»[437]Прогноз был обескураживающий.
Понятно, что Шульгин не внял ему и предпринял всё, что мог, чтобы поддержать генерала Врангеля. Он видел в нем единственного общенационального лидера.
Поэтому понятно, что наш герой без раздумий вошел в Русский совет при главнокомандующем Русской армией генерале П. Н. Врангеле. Совет как прообраз правительства, объединяющего все политические силы эмиграции (и ответ послам), был создан 5 апреля 1921 года. В него вошли кадеты, октябристы, социал-демократы, прогрессисты, монархисты, военные.
По словам Шульгина, в состав совета «…помимо Врангеля и меня входили: генерал белой армии Шатилов, академик Струве, бывший царский чиновник Щегловитов, профессор-хирург Алексинский, бывший сенатор Чебышев, Львов Н. Н. и ряд других лиц. „Русский совет“ поставил перед собой задачу продолжать борьбу против Советской России и надеялся взорвать Советскую власть изнутри, путем организации вооруженных восстаний»[438].
Кроме того, членами совета были генералы А. П. Кутепов, М. А. Фостиков, П. А. Кусонский, бывший товарищ министра земледелия, бывший председатель Дворянского и Крестьянского банков, начальник Церковного управления Особого совещания граф В. В. Мусин-Пушкин, директор гражданской службы при генерале Врангеле А. И. Пильц, член ЦК конституционно-демократической партии князь П. Д. Долгоруков, председатель Союза торговли и промышленности Н. А. Ростовцев, ученый-экономист (будущий теоретик евразийства) П. Н. Савицкий, представитель Союза торговли и промышленности Н. Н. Львов, епископ Вениамин, А. И. Гучков и другие.
436
Там же. С. 55, 57.
437
Спор о России. С. 64–68.
438
Тюремная одиссея Василия Шульгина. С. 269.