Страница 38 из 59
— Что вы опять плетёте? Какая обедня? Хватит дурочку строить.
Свидетель ещё раз вздохнул и вынул из кармана небольшую красную книжечку. Не выпуская из рук, он показал удостоверение дежурному. Тот вскочил и щёлкнул каблуками.
— Товарищ капитан… это значит…
— Это значит, что валютчик взят прежде времени и, если он не «расколется», мы не узнаем, кому этот «чемодан» вёз валюту. А теперь скажите, где у вас Управление государственной безопасности?
7. Крушение
В это ясное апрельское утро Басов был настроен как никогда радостно и беззаботно. Он и сам не понимал почему. Скорее всего, это было безотчётное ощущение молодого, здорового, удачливого человека. Да, он удачник! «А, собственно говоря, что такое удача?» — спрашивал себя Басов. Уметь полностью использовать свои природные данные? Это не так уж трудно. Труднее использовать стопроцентно недостатки других: доверчивость, доброту, скромность, глупость, невежество, легкомыслие! Басов умел это делать, как никто другой. И вот проценты на капитал: милая, любящая жена, готовая ради него на что угодно, любовница, на которую заглядываются мужчины. Правда, она глупа и провинциальна, но зато какая красотка!
Сегодня Басов выехал из дома несколько раньше обычного: надо было завернуть в мастерскую известного художника, посмотреть для холла гостиницы новые акварели, пейзажи зимнего Ленинграда. Мастерская художника находилась далеко, на Выборгской стороне.
Сидя за рулём «Москвича», Олег Владимирович подводил некоторые итоги своей тридцатичетырёхлетней жизни. Да, он мог быть сегодня в хорошем настроении. Жена, любовница, машина, положение на работе… недурные «камешки», «золотые кругляши», доллары… «В Америке про меня сказали бы, что я стою… Сколько же я стою?»
Басов не представлял точно и сам, во что можно оценить драгоценности, которые он прячет у Эфы, но твёрдо помнил, что в футляре от скрипки искусно спрятано на восемь тысяч облигаций трёхпроцентного займа. Долларам он тоже счёт знал. Ситников повёз Гуциеву в Ташкент две тысячи долларов, в Тбилиси отправлено четыре тысячи. Эти операции кое-что дадут ему… Надо только продумать, как лучше пустить в оборот советские денежки. Чтобы рублики снова превратились в доллары, а доллары превратились бы снова в рублики. Но с приплодом! С большим приплодом!
Красный огонь светофора преградил дорогу «Москвичу». Улицу пересекала длинная автоколонна воинских тягачей. «Не меньше чем на пять-шесть минут», — определил Олег Владимирович. Он рассеянно скользнул взглядом по бойкому перекрёстку. «Пирожковая», — прочёл Басов на вывеске углового дома, украшенного затейливой лепкой. Что-то знакомое почудилось ему вдруг и в лепном узоре, и в кариатидах, поддерживающих многочисленные балконы серого дома. Словно всё это он уже где-то видел: и балконы, и арку с двумя толстыми колоннами, и широкий навес над новой вывеской «Пирожковая». «Когда и где я это видел?» — ворошил Басов свою память.
Из пирожковой вышла закутанная в шаль старуха. Пройдя несколько шагов, она поскользнулась и неловко упала в снег. Подбежала дворничиха и легко подняла её. И когда Басов увидел лежавшую на снегу старуху, он всё вспомнил: и это здание, которое тогда было покрыто сверкающим на морозе инеем, и кариатиды, окутанные снегом, и вход в пирожковую, над которой в ту зиму висела самодельная, написанная от руки на картоне вывеска — «Булочная».
Сколько раз видел он тогда людей, падающих от голода в снежные сугробы вот здесь, на этом перекрёстке. В этой пирожковой он прожил с ноября сорок первого до июня сорок второго года. Жили в маленькой конторке — отец и он, четырнадцатилетний подросток. Отец заведовал булочной. Рано утром, до открытия, отец нарезал десять стограммовых кусков хлеба. Олег укладывал их в противогазовую сумку и отправлялся на толкучку. Прощаясь, отец говорил ему всегда одно и то же:
— Смотри, чтоб тебя не обманули! Знаешь, какой сейчас народ! Ступай с богом!
И Олег шёл. Шёл на толкучку, где распухшие от голода и замёрзшие люди умоляли дать им кусочек слипшейся мякины. В их грязных самодельных рукавицах были зажаты кольца, часы, серьги, ожерелья, медальоны. Тяжело шаркая валенками, едва волоча от слабости ноги, они бродили по толкучке, безнадёжно бормоча:
«Меняю на хлеб… Меняю часы на шпроты… Золотой браслет — на кило хлеба. Кольцо — на двести граммов… Меняю на кило овса золотой хронометр… Меняю… Меняю…»
С толкучки Олег возвращался румяный и весёлый. Запершись с отцом в конторке, он вытаскивал из потайных карманов полушубка очередную добычу. При тусклом свете коптилки отец неторопливо зашивал драгоценности в грязный потёртый ватник. Как-то он сказал Олегу:
«Довелось мне с твоей покойной матерью видеть в музее наряд царя Алексея Михайловича. Каких только драгоценных каменьев там не было! Но сдаётся, что ватник мой стоит сегодня дороже того царского кафтана!»
Ватник был на отце и в тот час, когда в июне сорок второго года в конторку булочной вошли двое военных. Они предъявили ордер, сделали обыск и увели отца. Дальнейшей его судьбой Олег не интересовался…
Красный глаз светофора сменился жёлтым. Олег Владимирович нажал на акселератор. Сверкнул зелёный глаз, и машины рванулись вперёд. Но воспоминания двадцатилетней давности были навязчивы, неотступны. Олег Владимирович вспомнил, как однажды, проснувшись на рассвете, увидел, что отец обыскивает карманы его полушубка, ощупывает ватные штаны, шапку-ушанку. «Догадался, что не всё отдаю», — подумал Олег, и ему стало смешно, что он так ловко провёл отца: утаённые драгоценности он прятал в бачке бездействующей уборной. А когда чекисты увели отца, Олег вытащил из бачка свою добычу, зашил её в штаны и отправился на эвакопункт. Через день его эвакуировали в Кировскую область…
У художника Басов пробыл не более четверти часа. Акварели ему понравились, он договорился о порядке оформления заказа и отправился в гостиницу.
Подъехав к «Континенту», Олег Владимирович легко взбежал по лестнице, успев бросить взгляд на уныло топтавшихся у своих чемоданов бездомных приезжих. Ему доставлял удовольствие растерянный вид людей, оказавшихся без крова в большом незнакомом городе. Он выслушивал их, смотря куда-то поверх головы просителя, и отвечал тихим спокойным голосом, что мест нет. С нетерпением ждал он момента, когда какой-нибудь приезжий, отчаявшись получить место в гостинице, неуклюже совал ему пятёрку. В такие минуты гневу Олега Владимировича мог позавидовать сам Зевс Громовержец! Своды «Континента» дрожали от его негодующих обличительных слов. Немедленно составлялся акт о преступной попытке виновного дать взятку и сообщалось об этом в районную прокуратуру. Неудивительно, что в ОБХСС и в Тресте гостиниц имя Олега Владимировича Басова сияло в ореоле честности и неподкупности.
Как всегда, свой рабочий день Олег Владимирович начал с просмотра «Известий». В этой газете он читал прежде всего последнюю полосу. Там частенько печатались материалы о разных разоблачённых махинаторах, жуликах и авантюристах. На этот раз статья особенно заинтересовала Олега Владимировича. Рассказывалось о каком-то старом уральском цыгане, сумевшем вместе с другими валютчиками наладить чеканку фальшивых царских десяток. Дойдя до этого места, Басов не мог сдержать завистливого восхищения: «Вот это размах! Фальшивые десятки! Молодец цыган!» Но восторг его мгновенно угас, когда он прочёл, что цыган приговорён к расстрелу.
— Н-да, — протянул он задумчиво, — н-да… Это, конечно, наглость — чеканить в наши дни фальшивые золотые… Цыгану лучше воровать лошадей, а не заниматься валютными операциями.
В кабинет без стука вошла дежурная по коридору:
— Вам телеграмма, Олег Владимирович.
— Давайте. Не глядя знаю: очередная просьба забронировать номер. — Не распечатывая, он бросил телеграмму на стол и позвонил в бюро обслуживания: — Как дела? Есть новенькие? Австрийцы и финны? Сейчас зайду к вам…
Басов поправил перед зеркалом галстук, одёрнул пиджак и неторопливо спустился в бюро обслуживания.