Ошибка просветления

(Его дед умер, и У. Г. бросил Университет Мадраса, так и не получив степени. В 1934 г. он женился.)

Тогда я связался с Теософским Обществом, изза моего происхождения. Я унаследовал от моего деда Теософское Общество, Дж. Кришнамурти и кучу денег. Так что мне было просто: тогда было много денег – пятьдесят или шестьдесят тысяч долларов – и я мог всем этим заниматься. Я стал лектором в Теософском Обществе (и со временем У. Г. был избран Объединенным генеральным секретарем Общества в Индии), но в глубине души был далек от этого: «Все это подержанная информация. Какой смысл читать лекции?» Я тогда был очень хорошим оратором, не то что сейчас. Я был первоклассным оратором, повсюду давал лекции, на каждой трибуне. Я выступал во всех университетах Индии. «Это не является для меня чемто настоящим. Любой, у кого есть мозги, может собрать эту информацию и потом вываливать ее. Что я делаю? Зачем я впустую трачу свое время? Это не средство к существованию для меня. Если ты зарабатываешь этим себе на хлеб, ладно, это я могу понять – ты повторяешь, как попугай, одно и то же и так зарабатываешь на жизнь; но для меня это не средство существования. И все же чтото в этом представляет для меня интерес».

Потом (в конце 1940х, ближе к завершению теософского периода в жизни У. Г.) появился Дж. Кришнамурти. Он только что вернулся из США и начал свой новый…

В: Вы с Кришнамурти родственники?

У. Г.: «Кришнамурти» – это всего лишь нареченное имя, не фамилия. Его фамилия Джидду – «Кришнамурти» довольно распространенное имя – Джидду Кришнамурти.

Я связался с ним. Я слушал его семь лет, каждый раз, когда он приезжал. Я никогда не встречался с ним лично, потому что вся эта история с «Мировым Учителем» и прочее создавали определенную дистанцию. Я не принадлежал к узкому кругу приближенных; я всегда оставался на периферии, не желая впутывать себя. Там присутствовало то же самое лицемерие, в том смысле, что в их жизнях ничего не было; они были пусты – ученые люди, властители дум, выдающиеся фигуры. «Что это? Что стоит за этим?»

Потом ситуация изменилась и семь лет спустя обстоятельства свели нас вместе. Я встречался с ним каждый день – мы с ним обсуждали все. Меня совсем не интересовали его абстрактные рассуждения. Я сказал ему както: «Ты уловил современный психологический жаргон и пытаешься выразить нечто с помощью этого жаргона. Ты перенимаешь анализ и приходишь к выводу, что анализ – это не то. Такой анализ лишь парализует людей, а не помогает им. Он парализует меня». У меня был тот же самый вопрос: «Что такое есть у тебя? Эти абстракции, что ты изливаешь на меня, они меня не интересуют. Стоит ли чтото за этими абстракциями? Что это? У меня есть какоето чувство – не могу сказать, откуда – что стоящее за этими абстракциями, которые ты высказываешь, и есть то, что меня интересует. Я почемуто чувствую – это, может быть, мое воображение – что ты (приводя знакомое, традиционное сравнение), возможно, и не попробовал сахар, но, по крайней мере, как будто смотрел на него. То, как ты все описываешь, дает мне ощущение, что ты хотя бы видел сахар, но я не уверен, что ты его попробовал».

И вот так мы с ним бились год за годом. (смеется) Между нами были некоторые индивидуальные различия. Я хотел от него прямых, честных ответов, которых он не давал по какимто своим причинам. Он был очень осторожен – он чтото защищал. «Что тебе защищать? Повесь свое прошлое на дерево и оставь все это людям. Зачем тебе защищаться?» Я хотел прямых, честных ответов о его подноготной, а он не давал мне удовлетворительных ответов. И вот в конце концов я настоял: «Ну же, есть ли чтонибудь за абстракциями, которые ты изливаешь на меня?» И этот парень сказал: «У тебя нет никакого способа знать это самому». Все – это был конец наших отношений, знаете – «Если у меня нет способа знать это, тогда у тебя нет никакого способа передать это. Какого черта мы делаем? Я потратил семь лет впустую. Прощай, я не хочу больше видеть тебя». И я ушел.

(Гдето в это время У. Г. был поражен появлением определенных психических сил.)

До того как мне исполнилось сорок девять, у меня было столько сил, столько опытов, но я не обращал на них никакого внимания. Стоило мне только увидеть человека, я мог видеть все его прошлое, настоящее и будущее, он мог ничего и не говорить. Я не использовал их; я был удивлен, поражен, понимаете – «Почему у меня есть эта сила?» Иногда я говорил какието вещи, и они всегда происходили. Я не мог вычислить механизм – я пытался – «Как могу я говорить нечто подобное?» Эти вещи всегда происходили. Я не играл с этим. Потом были определенные неприятные последствия, некоторые люди пострадали.

(У. Г. путешествовал по всему миру, попрежнему давая лекции. В 1955 г. он со своей женой и четырьмя детьми переехал в Соединенные Штаты в поисках лечения полиомиелита его старшего сына. К 1961 г. его деньги закончились, а он начал ощущать в себе потрясающий переворот, который не мог и не хотел контролировать и которому предстояло продлиться шесть лет и закончиться «катастрофой» (как он называет свое вхождение в естественное состояние). Его брак распался. Он посадил свою семью на самолет в Индию, а сам отправился в Лондон. Он прибыл туда без гроша в кармане и начал скитаться по городу. Три года он бесцельно жил на улице. Его друзья видели, что он безудержно катится по наклонной, но он говорит, что в то время его жизнь казалась ему совершенно естественной. Позднее религиозно настроенные люди, описывая те годы, прибегли к выражению мистиков «темная ночь души», но, с его точки зрения, тогда не было «ни героической борьбы с соблазном и приземленностью, ни схваток души с желаниями, ни поэтических кульминаций, но лишь простое увядание воли».)

Было похоже на то, будто у меня больше нет головы: «Где моя голова? Есть у меня голова или нет? Кажется, голова есть. Откуда приходят мысли?» – такой вопрос стоял передо мной. Голова отсутствовала, и только эта часть передвигалась. Не было никакой воли, чтобы чтото сделать: это было похоже на лист, носимый ветром туда, сюда, куда угодно, живя никчемной жизнью. Это все продолжалось. Наконец – я не знаю, что произошло – однажды я сказал себе: «Такая жизнь никуда не годится». Я был практически бомжом, который жил на подаяния какихто людей и ничего не знал. Не было воли – я не знал, что делаю – я был практически сумасшедшим. Я был в Лондоне, бродил по улицам – жить было негде – и я бродил по улицам всю ночь напролет. Меня всегда останавливали полицейские: «У тебя нет жилья? Мы посадим тебя в каталажку». Такую я вел жизнь. Днем я сидел в Британском Музее – я мог достать билет. А что читать в Британском Музее? Мне было ничуть не интересно читать – книги меня не интересовали – но, чтобы делать вид, будто я пришел почитать, я брал толковый словарь подпольного сленга – нелегальных людей, преступников – всевозможного сленга. Я сколькото читал его, чтобы провести день, а ночью шел куданибудь. Так все и продолжалось.

Однажды я сидел в ГайдПарке. Подошел полицейский и сказал: «Ты не можешь тут оставаться. Мы тебя вышвырнем». Куда идти? Что делать? Денег нет – думаю, у меня было только пять пенсов в кармане. Мне в голову пришла мысль: «Ступай в Миссию Рамакришны». Вот и все, только эта мысль из ниоткуда – может быть, это было мое воображение. У меня не было никакого другого пути, кроме блуждания по улицам, а этот парень наседал на меня, и я сел на метро и доехал до конечной. Оттуда я дошел до миссии, чтобы встретиться со свами. Там сказали: «Ты не можешь видеть его сейчас. Время десять вечера. Он не будет с тобой встречаться. Ни с кем не будет встречаться». Я сказал секретарю, что мне необходимо видеть его. Потом я положил перед ним этот альбом с газетными вырезками – это был я: мои лекции, отзывы в «НьюЙорк Таймс» о моих лекциях, моя биография.

Какимто образом я сохранил этот альбом, некогда подготовленный моим менеджером в Америке. «Это был я, а вот я сейчас». Тогда он сказал: «Что ты хочешь?» Я сказал: