Страница 7 из 14
– Потому что я дорожу нашим браком.
Сергей расхохотался.
– Слушай, то есть у Рогозиной была состоятельная семья?
– Папа – какая-то важная шишка в администрации района, мама при нем работала женой экстра-класса. Светка всегда знала, что выйдет замуж за иностранца. Она еще в восьмом классе заявляла, что в этой колхозной дыре ей не место. Под колхозной дырой имелась в виду вообще вся страна.
– Масштабно, что сказать. А предки этим замыслам крылышки не подрезали?
– Родители Светку обожали, особенно отец. Она была избалована до такой степени, что временами казалась дурой, хотя это было вовсе не так. Представь: единственный ребенок! Раскованная, яркая, красивая, не терпящая никакой конкуренции! И тут у нее появляется братик.
– И оттягивает на себя ресурсы родителей, – понимающе кивнул Бабкин.
– Все, что Светка перестала получать в семье, она стала добирать в классе. Это я уже потом сообразила, много лет спустя. Она просто давила, как танк, всех, кто хоть как-то выделялся.
– И тебя в том числе?
– Всех, – повторила Маша. – Меня не слишком сильно: я прикладывала столько усилий, чтобы сливаться со стенами, что она это, очевидно, понимала. В чем в чем, а в уме и проницательности ей было не отказать.
– Дрянь какая-то законченная, судя по твоему описанию, – Бабкин снова взял фотографию, пристально вглядываясь в прелестное личико девочки в голубом свитерке.
Маша покачала головой.
– Она была сильной личностью. И абсолютно никого не боялась!
– Еще бы – при таком папе.
– Нет, Сереж, дело не в папе. Это черта характера. Светка могла родиться в трущобах и все равно плевала бы под ноги всем, кто пытался бы утвердить над ней свою власть. Заставить ее делать то, что она не хотела, не мог никто.
1995 год, районная школа
– Света, задержись на минутку!
Рогозина удивленно обернулась к завучу, сидевшей над тетрадями с красной ручкой. Завуч на этой неделе заменяла всех учителей подряд и к пятнице выглядела совершенно обессилевшей. «Дерьмовая работенка, – подумала Светка. – И как только на нее люди добровольно соглашаются?»
– Да, Инна Аркадьевна?
– Дежурный класс в полном составе с уроков сбежал, – сказала та, не отрывая взгляда от очередного сочинения. – Будь добра, пройдись со шваброй. Господи, что они пишут, что они пишут! – она всплеснула руками. – «Раскольников был продукт». Вот как это понимать? Какой продукт – маргарин, что ли?
– Продукт эпохи, Инна Аркадьевна.
– Ах, эпохи…
Завуч с бессмысленным взглядом покусала ручку.
– Маргарин, между прочим, тоже продукт эпохи, – рассеянно заметила она.
«Кукукнулась Голишкина, – констатировала Светка. – Шифер перегрелся на сочинениях».
– Простите, Инна Аркадьевна, я не поняла, что мне сделать, – вслух сказала она. Ей представилось, как она шагает по подиуму от бедра, помахивая шваброй. «А что, концептуальненько!»
– По классу пройдись, – повторила завуч. – Вон как меловые следы разнесли.
Рогозина с изумлением уставилась на нее.
– Пол помыть, что ли? – после долгого молчания уточнила она.
– Да-да, протереть влажной тряпкой.
Инна Аркадьевна принялась размашисто писать что-то на тетрадном листе, не обращая больше внимания на Светку.
Но Света так долго и пристально смотрела на нее, что завуч ощутила на себе тяжелый взгляд и очнулась.
– Да? Что? – на секунду она забыла, о чем говорила с этой красивой девочкой.
– Инна Аркадьевна, я не буду мыть пол.
– Прости?
– Я не буду мыть пол, – громко повторила Рогозина. Широко расставленные зеленые глаза смотрели на завуча со спокойной уверенностью.
Голишкина сняла очки.
– У тебя аллергия на пыль?
– Нет у меня никакой аллергии, – Светка даже улыбнулась. Она могла бы выдумать тысячу причин, но не понимала, чем плоха правда. Ей нравилась завучиха, хоть та и выглядела как очкастый кролик, и Светка не хотела оскорблять ее враньем.
– Тогда в чем дело?
– Я просто не буду. Не хочу.
Инна Аркадьевна надела очки и, моргая, уставилась на девушку.
– Я тебя не понимаю, Света.
Светка раздраженно переступила с ноги на ногу. Господи, что здесь непонятного!
– Я считаю, что это унизительно, – пояснила она. – Я и швабра – вы уж простите, Инна Аркадьевна, – это две вещи несовместные, как сказал классик.
Завучиха перестала моргать.
– Несовместные, – повторила она. – Вот как.
– Абсолютно, – подтвердила Светка.
Они немного помолчали. Рогозина уже изнывала от желания идти домой. Но, как выяснилось, у завучихи остались вопросы.
– А почему они несовместные? – каким-то странным тоном поинтересовалась она.
«Шифер не просто перегрелся, но и треснул», – констатировала Светка. И постаралась подобрать понятные, простые слова.
– Я же не уборщица, Инна Аркадьевна. Я ученица старших классов.
– Но в нашей школе все ученики, когда дежурят, моют полы!
– Только не я, – открестилась Светка. – Что я, дура, что ли?
– Светлана!
– Ну, серьезно, Инна Аркадьевна!
Светка искала объяснение, но видела по лицу завучихи, что та вряд ли что-то осознает. Как донести до нее, что уборщица – это низшая каста, а Света Рогозина никогда не опустится до этого уровня?
– Вы бы еще туалет предложили мне помыть! – нашлась она. – Тоже полезный труд!
Голишкина начала багроветь.
– При чем тут полезный или нет! – резко сказала она. – Унитазы моет специально нанятый человек. А классы прибирают ученики своими силами.
– Нет у меня на это сил, – кротко заметила Света.
– Рогозина!
Инна Аркадьевна даже привстала от возмущения.
– Возьми, пожалуйста, щетку с тряпкой и протри пол, – отчеканила она. – Это минутное дело.
Светка покачала головой.
– Да ни за что! Делайте что хотите, но никто не увидит меня со шваброй.
Завучиха снова села.
– Так в этом все дело? – выщипанные брови полезли на лоб. – Ты стесняешься своих одноклассников?
Света испытывала не стеснение, а совсем другое чувство. Однако решила не поправлять Голишкину, раз уж та начала более-менее въезжать в тему, и просто кивнула.
Завуч облегченно рассмеялась.
– Господи, Света! Твои одноклассники, даже если увидят тебя со шваброй, не обратят на это никакого внимания!
На лице Светки ясно отразилось все, что она думает об этом утверждении. На нее – и не обратят внимания?
– Ну, хорошо, – поправилась завуч, – даже если и обратят. Они забудут об этом через пять минут!
Губы Светы Рогозиной искривились в усмешке. Это была очень взрослая усмешка, и сорокапятилетняя Инна Голишкина вдруг подумала, что она перестала понимать молодых девушек. Рогозина смотрела на нее с чувством глубочайшего превосходства, от которого Голишкиной стало не по себе.
– Ничего вы не сечете, Инна Аркадьевна, – снисходительно сказала Светка. – Мне не забудут и не простят. Ни друзья, ни враги. Это посредственностям прощают все. А я – далеко не посредственность.
Помолчала, обдумывая что-то, и со вздохом подытожила:
– Таким, как я, приходится нести бремя безупречности.
Вежливо попрощалась, вышла из класса и мягко прикрыла за собой дверь.
– Бремя безупречности, – запоздалым ошарашенным эхом откликнулась Инна Аркадьевна. – Не секу…
Взглянула на очередное сочинение, где Раскольников опять был продукт, тяжело поднялась и отправилась за тряпкой и шваброй.
– Она могла вести себя как принцесса, – сказала Маша. – А могла как гопник с ножичком из подворотни. И еще, знаешь, я не раз наблюдала у нее любопытную особенность. В обычном состоянии Светка была ленивой и расслабленной, как кошка. Сто раз хватала двойку на ровном месте, потому что стояла столбом у доски и не давала себе труда хоть чуть-чуть пошевелить извилинами. Но в критической ситуации в ней просыпались и ум, и сообразительность. Обычно-то люди балансируют более-менее в одном состоянии…