Память льда (ЛП)

— Она смылась и вышла за кого-то еще. — Бьюк грустно кивнул.

— Не за кого-то еще, — ощерился Грант. — За этого жирного хмыря Парсемо…

— Твоего бывшего хозяина, помнится. Ну да ладно. Кто был убийцей и почему прекратились убийства? Гильдия Ворканы не пришла за вознаграждением Совета. Убийства остановились, потому что убийца покинул город. — Бьюк кивнул в сторону массивного фургона. — Это он. Корбал Броч. Человек с круглым лицом и тонкими губами.

— Почему ты так уверен, Бьюк? — Воздух холодал. Грантл налил себе еще кружку.

Бьюк дернул плечами, неотрывно смотря в огонь: — Просто знаю. Кто простит убийство невинных?

Дыханье Худа! Бьюк, я ощутил обе грани твоего вопроса. Ты хочешь его убить или, по крайней мере, умереть сражаясь. — Слушай меня, друг. Мы за пределами юрисдикции Даруджистана, но если маги города впрямь так обеспокоены — и особенно если вовлечена Гильдия Ворканы — границ у правосудия не существует. Мы можем послать в город словцо — принимая, что ты прав и сможешь доказать свою правоту, Бьюк — а тем временем просто не своди глаз с этого типа. Он чародей — помяни мое слово. У тебя не будет шансов. Оставь казнь ассасинам и магам.

Бьюк вскинул глаза, заметив подходящих Харлло и Стонни Менакис. Они шли медленно, завернувшись в одеяла, держа в руках подсохшие и свернутые одежки. Окаменевшие лица показали Грантлу, что его люди расслышали несколько последних слов.

— Я думал, ты уже на полпути к Даруджистану, — сказал Харлло.

Бьюк наблюдал за стражником из-за края кружки. — Ты такой чистый, что я едва узнал, дружок.

— Ха, ха.

— Отвечаю, Харлло: я нашел себе новый контракт.

— Ты идиот, — фыркнула Стонни. — Когда же к тебе в голову вернется хоть капля смысла, Бьюк? Прошли годы и годы, как ты последний раз улыбался и светлел взором. В сколько медвежьих капканов ты готов сунуть голову, а?

— Пока один не щелкнет, — сказал Бьюк, выдерживая яростный взгляд Стонни. Он поднялся, сплескивая подонки из кружки. — Спасибо за чай… и совет, Грантл. — Кивнув на прощание Харлло и Стонни, он пошел к фургону Бочелена.

Грантл поглядел на Стонни. — Впечатляющая тактичность, дорогуша. — Она зашипела: — Он дурак. Его рукояти нужна женская рука, эт уж точно. Очень нужна. — Харлло хрюкнул: — Ты доброволец?

Стонни Менакис качнула плечом. — Этому мешает не его внешность, а его характер. С тобой все наоборот.

— Очарована моей нежной душой, а? — Харлло ухмыльнулся Грантлу. — Эй, ты опять можешь разбить мне нос — так он выпрямится и будет как новый. Что скажешь, Стонни? Развернешь передо мною железные лепестки своего сердца?

Она осклабилась: — Всякий знает, Харлло, что твой двуручный меч — только жалкая попытка компенсации.

— А у него нюх к поэзии, однако, — встрял Грантл. — Железные лепестки сердца — ты не мог быть более точен.

— Не бывает железных лепестков, — фыркнула Стонни. — Ты что, видал железные цветы? И сердца не цветы, они — большие, красные, бестолковые штуки у нас в груди. Какая поэзия в бессмысленности? А ты такой же идиот, как Бьюк и Харлло, Грантл. Я окружена тупоголовыми дураками.

— Увы, это рок твоей жизни, — сказал Грантл. — Эй, у меня есть чай, можете согреться.

Она приняла от него кружку. Грантл и Харлло избегали встречаться взглядами.

Немного спустя Стонни прочистила горло: — Что там такое про оставить казнь ассасинам, Грантл? В какую бучу на этот раз он встрял?

Ох, она действительно заботится о нем. Он нахмурился, поглядел в огонь, подбросил еще несколько кусков кизяка. — У него есть… подозрения. Мы говорили… гм… гипотетически…

— Тогов язык тебе в глотку, бычья морда. Кончай.

— Бьюк решился говорить со мной, не с тобой, Стонни. — Грантл сердился и говорил резко. — Есть вопросы — задай их ему и оставь меня.

— И поговорю, черт тебя дери.

— Сомневаюсь, что выгорит. — Харлло необдуманно встрял в их перебранку. — Разве что похлопаешь глазками и положишь розовые губки ему…

— Их ты последними и увидишь, когда я ткну нож в оловянный клубень в твоей груди. Ах, да, и поцелую напоследок.

Кустистые брови Харлло высоко взлетели: — Оловянный клубень? Стонни, дорогуша, я правильно расслышал?

— Заткнись, я не в настроении.

— Ты всегда не в настроении, Стонни!

Ответом послужила пренебрежительная усмешка.

— Не трудись продолжать, дружок, — вздохнул Грантл.

К стене Крепи изнутри прислонилась лачуга — нелепое собрание деревянных планок, плетеных загородок и закутков. Двор — сплошные кучи белой пыли, тыквенных корок, кусков битой посуды и стружки. С веревки над узкой дверью свешивались остатки лакированных карт, медленно покачивавшихся в сыром воздухе.

Быстрый Бен помедлил, огляделся по сторонам, потом ступил во двор. Изнутри прозвучал кудахчущий звук. Маг еще раз осмотрелся, что-то пробурчал себе под нос и прикоснулся к кожаной ручке.

— Не толкай! — послышался тонкий голос. — Тяни, пустынная змея!

Пожав плечами, Быстрый Бен потянул дверь на себя.

— Только дурни толкают! — шипела старуха, восседавшая скрестив ноги на тростниковой подстилке у самого входа. — Бьют по коленям! От визита дураков у меня синяки и еще хуже! Ах, я чую Рараку, правда?

Колдун вглядывался в обстановку хижины. — Дыханье Худа, тут только одна комната! — Непонятные вещи громоздились у стен, свисали с низкого потолка. Углами владели тени, воздух все еще хранил холод ночи.

— Только я! — кудахтала старуха. Ее лицо — только кожа и кости, лысый череп покрывали родинки. — Покажи что принес, многоглавая змея, мой дар — снимать проклятия! — Из складок драной одежды она вытянула деревянную карту, подняла в дрожащей руке. — Пошли свои слова в мой садок, и их форма там отразится, правдиво выжженная…

— Никаких проклятий, женщина, — сказал Быстрый Бен. Он сгорбился, чтобы быть вровень с ее лицом. — Только вопросы.

Карт скользнула обратно в складку. — ведьма осклабилась: — Ответы дорогого стоят. Ответы ценнее, чем снятие проклятий. Ответы найти нелегко…

— Хорошо, хорошо. Сколько?

— Цвет твоего вопроса, двенадцатидушный.

— Золотой.

— По золотому консулу за каждый…

— Считая только ценные ответы.

— Согласна.

— Сон Бёрн.

— И что о нем?

— Почему?

Старуха открыла беззубый рот.

— Почему спит богиня, ведьма? Кто — либо знает? Ты знаешь?

— Ты же ученый негодяй…

— Я слышал только спекуляции. Никто не знает. Ученые не имеют ответов; но они могут найтись у старейшей ведьмы Теннеса. Скажи мне, почему спит Бёрн?

— Некоторым ответам лучше кружиться около. Задай другой вопрос, дитя Рараку.

Вздохнув, Быстрый Бен склонил голову, посмотрел на земляной пол, сказал: — Говорят, земля трясется и горы плавятся, текут как реки, когда Бёрн движется к пробуждению.

— Говорят.

— И что при ее пробуждении может разрушиться вся земля.

— Говорят и так.

— И?

— Да ничего. Земля трясется, горы взрываются, текут реки лавы. Это естественная вещь для мира, чья душа раскалена добела. Все связано законами причин и следствий. Земля сформирована, как шар навозного жука. Она движется в леденящей пустоте вокруг солнца. Куски тверди плавают в море расплавленного камня. Иногда куски сталкиваются. Иногда расходятся. Взад и вперед: приливы, как движутся наши моря.

— И где в этой схеме богиня?

— Она в этом шаре, как яйцо. Отложенное очень давно. Ее разум странствует по рекам под нашими ногами. Она — боль существования. Царица улья, а мы ее солдаты и рабочие. Мы вечно снуем вокруг.

— В садках?

Старуха пожала плечами: — По любым путям, какие находим.

— Бёрн больна.

— Да.

Быстрый Бен заметил внезапный проблеск света в черных глаза ведьмы. Он задумался и сказал: — Почему спит Бёрн?

— Не время для этого. Задай другой вопрос.

Колдун нахмурился, отвернулся. — Рабочие и солдаты… в твоих устах это звучит как 'рабы'.

— Она ничего не требует. Что вы делаете — делаете для себя. Работаете, чтобы содержать себя. Воюете, чтобы защитить или захватить больше. Работаете, чтобы превзойти соседей. Сражаетесь от страха, от злобы, от ненависти, ради чести и верности — придумай любые причины. Ну, все, что вы делаете, служит ей… что бы вы не делали. Не просто блага, Адэфон Делат, но аморальна. Мы можем процветать, можем сгубить себя самих, ей не важно — она просто породит новое племя и все начнется сначала.