Страница 24 из 71
— Твой отец тут сказал, что я плохо с тобой обращаюсь! Ну так что, плохо? Тебе не нравится?
У меня губы дрожат. В ту секунду я не знаю, какого ответа от меня ждут. Мама замечает мою неуверенность и наслаждается «игрой» еще больше. В любом случае, я обречен. Я чувствую себя, как насекомое, которое вот-вот раздавят. Открываю рот — губы почему-то никак не хотят разлепляться — и пытаюсь из себя что-то выдавить.
Но прежде чем мне удается произнести хоть слово, мама снова дергает меня за ухо. Оно и так уже горит огнем.
— А ну закрой рот! Тебе никто не разрешал разговаривать! Или разрешали? Разрешали? — вопит мама.
Я ищу глазами отца. Он чувствует, что я нуждаюсь в его помощи.
— Роэрва, — говорит он. — Так нельзя обращаться с мальчиком.
Я сжимаюсь, а мама опять выворачивает мое несчастное ухо, но на этот раз она тянет вверх, заставляя меня стоять на цыпочках. Ее лицо наливается кровью.
— То есть ты считаешь, что я плохо с ним обращаюсь? Я… — Тыча указательным пальцем в грудь, мама продолжает: — Так вот, мне «это» не нужно, Стивен. Если ты думаешь, что я плохо с «этим» обращаюсь, то «оно» может проваливать из моего дома!
Я вытягиваюсь в струнку, пытаясь стать хоть немного выше, и напрягаюсь в ожидании удара. Но мама вдруг отпускает мое ухо и открывает дверь.
— Вон отсюда! — визжит она. — Вон из моего дома! Ты мне не нужен! Я тебя ненавижу! Никогда тебя не любила! Проваливай, я сказала!
Я замираю. Непонятно, что за «игру» мама затеяла на этот раз. Я прокручиваю в голове несколько вариантов того, чего она от меня хочет. Чтобы выжить, я должен продумывать все заранее. Но тут к нам подходит папа.
— Нет! — кричит он. — Хватит. Прекрати, Роэрва. Прекрати все это. Оставь мальчика в покое.
Мама встает между мной и отцом.
— Нет? — саркастично переспрашивает она. — В который раз ты мне это говоришь? Все время один мальчик! Мальчик то, мальчик это. Мальчик, мальчик, мальчик! Сколько можно?
Мама берет папу за руку, словно умоляя прислушаться к ее словам; как будто им обоим жилось бы гораздо лучше, если бы меня не было рядом — если бы я вообще исчез.
Внутренний голос срывается на крик: «Господи! Теперь все ясно!»
Отец останавливает маму.
— Нет, — повторяет он тихим голосом. — Это… — он разводит руками, — это все неправильно.
Судя по неуверенному тону, папа уже растерял весь запал. У него такой вид, будто он сейчас заплачет. Папа смотрит на меня, качает головой, потом переводит взгляд на маму:
— Где он будет жить? Кто о нем позаботится?
— Стивен, ты что, не понимаешь? Правда, не понимаешь? Да мне плевать на то, что с ним будет! Мне плевать на мальчика.
Внезапно она хватается за ручку и распахивает дверь.
— Ладно, ладно, — улыбается мама. — Пусть мальчик сам решит.
Она наклоняется так, что ее лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую сильный запах перегара. Ее глаза холодны, как лед, от них веет неподдельной ненавистью. Как бы я хотел отвести взгляд. Как бы я хотел вернуться в гараж. Тихим хриплым голосом мама говорит:
— Если считаешь, что я плохо с тобой обращаюсь, можешь идти.
Я забываю о том, что мне нельзя двигаться, и смотрю на отца. Он не замечает моего взгляда — слишком занят выпивкой. В голове крутится туча мыслей, но пользы от них никакой. Я не могу понять, в чем смысл новой «игры». И вдруг меня осеняет: это уже не игра. Буквально за несколько секунд я понимаю, что судьба предоставила мне шанс сбежать — и спастись. Я мечтал об этом много лет, но невидимый страх все время останавливал меня. И сейчас я говорю себе, что все как-то слишком просто. Безумно хочется оторвать ноги от пола и переступить через порог, но их словно парализовало.
— Ну так что? — кричит мама мне в ухо. — Выбор за тобой!
Время как будто остановилось. Я не отрываясь смотрю на ковер и слышу мамин насмешливый шепот:
— Никуда он не уйдет. Мальчик никогда не уйдет. У него кишка тонка.
Чувствую, как меня охватывает дрожь. На секунду закрываю глаза и представляю, будто я далеко-далеко. Представляю, как выхожу из дома. И улыбаюсь про себя. Я отчаянно хочу уйти. Мысленная картина становится все ярче, и я чувствую, как внутри разгорается неизвестно откуда взявшееся тепло. И вдруг я чувствую, что мое тело начинает двигаться. Распахнув глаза, я смотрю вниз, на свои стоптанные кроссовки. Ноги сами перешагнули через порог. «Господи! — шепчу я про себя. — Не могу поверить, я это сделал!» И страх не дает мне остановиться.
— Вот! — торжествующе произносит мама. — Мальчик решил уйти. Сам решил. Я его не заставляла. Запомни, Стивен. Ты своими глазами видел, что я не выгоняла мальчика.
Я выхожу на крыльцо, прекрасно понимая, что мама сейчас схватит меня и рывком втащит в дом. Я даже ощущаю, как зашевелились волосы на шее, как мурашки побежали по спине. И ускоряю шаг. Поворачиваю направо и начинаю спускаться по красным ступенькам. Слышу, как мама с папой выглядывают за порог.
— Роэрва, — тихо говорит отец, — Роэрва, это неправильно.
— Почему же? — равнодушно отзывается она. — Помни, он сам так решил. К тому же он вернется.
От радости я не слишком понимаю, куда ставлю ноги, поэтому спотыкаюсь и чуть не лечу кувырком со ступенек. Приходится цепляться за перила, чтобы не упасть. Выхожу на дорожку, ведущую к дому, точнее, прочь от дома; пытаюсь дышать ровно. Потом поворачиваю направо и иду по улице до тех пор, пока не убеждаюсь, что из дома меня не видно. И тогда я срываюсь с места и бегу. Я пробегаю пол-улицы, прежде чем на мгновение останавиться, обернуться и посмотреть на «сумасшедший дом».
Я упираюсь руками в колени и восстанавливаю дыхание. Прислушиваюсь — вдруг мама уже едет за мной на семейном фургоне? До сих пор не верится, что она так легко меня отпустила. Я знаю: она обязательно пустится в погоню. Отдышавшись, я снова ускоряю шаг. Вот и конец Крестлайн-авеню. Отсюда тоже видно наш маленький зеленый дом. Но никаких фургонов на дороге нет. Никто не бежит вслед за мной. Никто не кричит, не пытается ударить. Я не сижу на лестнице, ведущей в гараж, меня не бьют по лодыжкам палкой от метлы и не закрывают в ванной вместе с очередным ведром, полным раствора аммиака и отбеливателя.
Мимо проезжает машина, я провожаю ее взглядом и машу рукой ей вслед.
Хотя на мне порванные штаны, заношенная до дыр футболка с длинными рукавами и стоптанные кроссовки, я готов лопнуть от счастья. Мне тепло. Я говорю себе, что никогда не вернусь назад. Столько лет я жил в страхе, терпел побои и издевательства, питался тем, что мог найти в мусорном ведре, — уж теперь-то я не пропаду.
У меня нет друзей, мне негде спрятаться и не к кому обратиться за помощью. Но я точно знаю, куда направляюсь — к реке. Много лет назад, когда я еще был членом семьи, мы каждое лето ездили на Рашн-Ривер в Гверневилль. Дни, когда мама учила меня плавать на пляже Джонсона, когда мы с отцом ходили на горки, а вечером всей семьей любовались закатом на берегу, когда мы с братьями могли часами лазать по старому обгоревшему пню перед нашим летним домиком, навсегда останутся самым счастливым временем моей жизни. Воспоминания о сладком аромате гигантских секвой и зеленой речной глади заставляют меня улыбнуться.
Я слабо представляю, где именно находится Гверневилль, но точно знаю, что он расположен к северу от моста Золотые ворота. Конечно, мне потребуется несколько дней, чтобы добраться туда, но это меня не пугает. Зато там я смогу выжить, таская французский хлеб и салями из местного супермаркета, а спать буду на пляже Джонсона, слушая, как по мосту через реку с грохотом проезжают машины. Гверневилль был единственным местом, где я чувствовал себя в безопасности. Уже в детском саду я точно знал, что хочу жить в этом городе. Как только я доберусь до Гверневилля, то больше оттуда не уйду.