Страница 34 из 37
На выручку отходящей пехоте немцы бросили самолеты.
На западе, над синеватой каймой леса появилась растерзанная туча. Она росла, внизу водянисто-серая, а вверху почти черная. Перекаты грома, казалось, возникали в ней. Но туча была далеко, а гром все накатывался и тяжелел, встряхивая и уплотняя воздух, а потом над землей, в пасмурном небе разошлись какие-то стрелы и хлынул гремучий сухой поток…
Такого количества самолетов, одновременно поднятых в небо, Рубен не видел никогда. Они шли огромным клином, острием нацеленным на мост, неуловимо прикрепленные друг к другу. Незримые опоры едва удерживали эту тяжесть, и солнце сверкало на их плоскостях.
Взрывная волна ударила наискось по траншее, схлестнулась с другой, встречной, закружилась лохматым смерчем, и минуту, а может быть, больше, Рубен не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Он не испугался за себя, наверное, не успел, он боялся за мост: именно здесь, на его рубеже немцы могли смять оборону и пробраться к мосту.
Наконец-то он смог оттолкнуться от стенки. Ноги завязли в рыхлой осыпи, он споткнулся и упал. Рука нащупала что-то округлое, мягкое. Плечо?.. Да, плечо и вот лицо. Он отдернул руку. Щека была холодна и тверда, а шелковистые волосы струились сквозь пальцы.
Он протолкнулся в щель и подтянулся к пулемету. Землю снова рвануло. Солдат у пулемета лег набок, уступая рядом с собой место Рубену.
— Карусель… Чертова карусель!.. Слышал я про такое. Точно так же они бомбили Мадрид, — едва успел сказать Рубен.
Приподнявшись на груду отброшенной глины, Рубен огляделся вокруг. Траншея исчезла. От дальнего поселка и до реки беспорядочно громоздились отвалы земли и чернели ямы. Берег был сплошь изрыт воронками. За увалом выросли островки. На воде беспорядочно метались щепки, взлохмаченные ветки, стебли камыша, У каменной опоры моста крупные хлопья пены были похожи на огромные льдины.
Мир изменился. Стал он печальней и строже. Тишина простерлась над землей. И неожиданно Рубен услышал голоса и смех из обваленной траншеи.
Кто-то громко стонал, а веселый голос приговаривал:
— Э, старик, да ведь тебя бомба пожалела, спасла, словно мать младенца! Перепеленала землей и… выручила. Ты, голубчик, господину Круппу благодарствие напиши…
Было чему удивляться: убитых в роте оказалось лишь трое, а раненых — семеро. Все пулеметы уцелели, боеприпасов было пока достаточно, связисты быстро нашли и стачали обрыв провода.
— Как там у тебя? — спросил комбат.
— Согласно приказу…
Комбат почему-то усмехнулся.
Рубен лежал у пулемета и смотрел на дальний лес, на синюю тучу в росплесках света и думал о том, что нечто подобное когда-то было: такой же предгрозовой вечер, настороженный шорох волны, ощущение близкой опасности и сознание неизбежности ее, смутное томление сердца. Где это было? На Эбро? Нет. И не в Мадриде. Он вспомнил: это было в концентрационном лагере Аржелос, на самом берегу Средиземного моря, во Франции, когда он готовился к побегу и ему помогла… гроза. А сейчас в прицеле Рубен увидел серо-зеленые шинели фашистов.
Они лезли без устали.
«Далековато», — подумал Рубен и громко крикнул:
— Спокойно, ребята! Без команды не стрелять!
Пыль, поднятая мотоциклами, не давала возможности определить силы противника, а неизвестность — самая неприятная вещь. Рубен осмотрел линию своей обороны: позиции отрыты добротно, люди и материальная часть укрыты и замаскированы хорошо, два правых пулемета дают возможность вести сосредоточенный фланговый огонь.
Порыв ветра отогнал пыль, и Рубен успел заметить четыре мотоцикла и три автомашины с гитлеровцами. Это были передовые разведывательные подразделения.
Километрах в трех-четырех за ними шла более сильная колонна противника. Враг направлялся на мост через Березину.
«Не торопись, подпусти ближе, — шептал сам себе Рубен, — ближе, ближе… еще ближе…»
Уже отчетливо виден первый мотоцикл. Водитель в большой квадратной каске с рожками сосредоточенно глядел вперед. Широко расставленные и согнутые в локтях руки уверенно держат руль. Этот заморыш чувствует себя завоевателем мира. Еще более самоуверенный и наглый вид у второго немца, сидящего в коляске. Без каски, с закатанными по локоть рукавами френча, он, развалясь на сиденье, лениво смотрит по сторонам, попыхивая сигаретой. Его рыжая шевелюра ярко горит на солнце. Вот его подбросило на ухабе, он что-то сказал водителю, и они засмеялись.
В мысли Рубена назойливо вплетались слова из фашистской песни, слышанные им еще в Испании: «Мы идем, четко отбивая шаг, пол-Европы у нас под ногами…»
«Еще ближе… еще… сейчас мы покажем вам «Европу под ногами».
В сторону вражеской колонны взвилась красная ракета.
— Огонь! — крикнул Рубен. В эту команду он вложил всю свою ненависть к захватчикам.
Огонь пулеметов и винтовок слился. Слева ударила пушка. И первое, что увидел Рубен, — это перевернутый мотоцикл с бешено вращающимися колесами. Гитлеровцы разбегались, ища укрытия, падали, и многие уже не поднимались. Горела одна из автомашин.
Вражеские солдаты были ошеломлены. Более тридцати трупов валялось у дороги, а уцелевшие «завоеватели», беспорядочно отстреливаясь, побежали назад. Но не тут-то было! От пулеметного огня далеко не уйдешь. Меткие очереди настигали беглецов. «Дранг нах Остен» для этого подразделения не состоялся.
Но Рубен знал, что это только начало. Уже видно было, как с ходу разворачиваются в боевые порядки подходящие подразделения. На наших позициях с воем зашлепали мины.
Со стороны противника раздался басистый клекот крупнокалиберного пулемета. А вот и новые цепи атакующих. Они приближались, не стреляя.
— Огонь! — снова подал команду Рубен, и снова заговорили «максимы».
Рубен приподнялся. Совсем рядом роем метнулись искры, и он успел подумать: пулемет. Случайной такая очередь быть не могла.
Впрочем, особого вреда очередь не принесла. На Рубене рвануло гимнастерку, обожгло плечо. Он выбросил вперед руку; боли не было, значит, царапина, главное, чтобы не задело кость…
Сержант Аставский рядом ругнулся и сказал обиженно:
— Ухо продырявили, шельмы! Ну, я за ухо… повытрясу мозги!
И тут же увидели надвигающиеся танки: один, два… десять, тридцать…
Первый танк показался Рубену огромным, наверное, потому, что солнце уже зашло за горизонт. Это было последнее, что он видел на Березине…
— Раненый не приходил в сознание?
Пожилая сестра приподнялась, пошатнулась и села: было тесно, и вагон резко покачивало на стыках.
— Он бредил, — сказала сестра. — Все время вспоминал какую-то девушку.
Доктор улыбнулся:
— Не ново… В соседнем купе солдат вспоминает Вареньку, в другом — Наташу. Наполнение пульса улучшилось. Значит, любимая видится ему к добру. Нужно еще раз перелить кровь.
Рубен пришел в себя.
— Девушка, — повторил он. — Какая девушка? Это был мой друг. Почему он молчит? Он ушел?
Рубен почувствовал, как медсестра в белом халате медленно стала расплываться, и вскоре ее очертания исчезли. Вместо нее он увидел голубое-голубое небо и родительский домик, старенький, обветшалый.
Было раннее утро, когда он вышел за калитку. Соседи сначала громко разговаривали в переулке, а потом умолкли. Рубен понял, они умолкли потому, что он вышел и они заметили его.
— Смотрите, вот вышел Рубен Руис, — сказала бабушка Хосефина, та самая, что постоянно вязала на крылечке чулок и курила.
— Он еще совсем малыш и не знает, что такое тюрьма.
— Пусть бы он не знал ее до века, — сказал сосед-плотник.
Бабушка Хосефина поднесла к глазам уголок фартука.
— Жаль, он узнает ее очень скоро, когда понесет с матерью передачу.
Плотник подошел к мальчику, поднял на руки. У него была всклокоченная рыжая борода, и, когда она коснулась его щеки, Рубену захотелось смеяться.
— Ты пойдешь к отцу, малыш?
— Пойду.
— А знаешь, где он находится?
— Знаю. Это серый дом. Там у ворот солдаты.