Страница 5 из 6
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
— Слушай, ты хоть понимаешь, что я никогда не излечусь? Никогда не смогу излечиться?
— От всего можно вылечиться.
— Нет. Между мной и тобой существует что-то неумолимое, и ты это прекрасно чувствуешь. Ты… должна об этом знать. Не можешь не знать.
Я прервала эту странную беседу, последний образчик моего творчества, и вопросительно взглянула на Льюиса. Он поднял брови, улыбнулся.
— А вы верите, что существуют неумолимые вещи?
— Речь не обо мне, а о Ференце Листе и о…
— Но вы сами верите?
Я рассмеялась. Я знала, что жизнь иногда действительно представляется неумолимой и что от некоторых романов, как мне казалось, я никогда не смогу излечиться. И ничего, сижу себе в саду, мне сорок пять, я в отличном настроении и никого не люблю.
— Верила когда-то. А вы?
— Пока еще нет.
Он прикрыл глаза. Мы понемногу начинали говорить — о нем, обо мне, о жизни. Когда я приходила со студии, Льюис спускался из своей комнаты, опираясь на костыли, вытягивался в кожаном кресле, и, попивая виски, мы смотрели как опускается вечер. Возвращаясь, я была рада снова его увидеть, такого спокойного, странного, одновременно веселого и испуганного, как неизвестный зверек. Рада, но не более того. Я ни в коей мере не была влюблена и, что интересно, при других обстоятельствах его красота могла бы вызвать у меня испуг, даже отвращение. Сама не знаю почему — просто он слишком уж стройный, изящный, совершенный. Отнюдь не женоподобный, он тем не менее заставлял меня вспоминать о касте, описанной Прустом: его волосы походили на перышки, кожана ткань. Одним словом, в нем не было ничего похожего на ту детскую грубость, которая меня привлекала в мужчинах. Я спрашивала себя, бреется ли он, нужно ли ему это.
Как выяснилось, он родился в североамериканской пуританской семье. Немного поучившись, ушел бродить по стране, по дороге перепробовал кучу профессий и остановился в Сан-Франциско. Встреча с такими же бродягами, слишком большая доза ЛСД, драка, поворот машины — и он оказался здесь, у меня дома. Когда поправится, уйдет, сам не знает куда. А пока мы говорили о его жизни, об искусстве — он был достаточно образован, несмотря на свои неслыханные суждения. Короче говоря, в глазах окружающих наши отношения выглядели самыми пристойными и самыми нелепыми из всех возможных отношений между двумя человеческими существами. Но если Льюис меня постоянно расспрашивал о моих прошлых романах, то о своих не говорил ни слова, и это казалось единственно странным и наиболее опасным в мальчике его возраста.
Он говорил о мужчинах или о женщинах как о неких отвлеченных, безликих понятиях. И мне казалось почти непристойным в мои-то годы испытывать такую нежность и такие волнующе-смутные воспоминания при слове «мужчины».
— Когда у вас появилось это ощущение неумолимости? — спросил Льюис. — Когда ушел ваш первый муж?
— Господи, да нет конечно! В тот момент я испытала скорее облегчение. Вы только представьте — абстрактная живопись круглые сутки, круглые сутки. А вот когда ушел Фрэнк, тогда да, тогда чувствовала себя загнанным зверем.
— Кто такой Фрэнк? Ваш второй?
— Да, второй. В нем, конечно, не было ничего выдающегося, но он был таким веселым, таким нежным, таким счастливым.
— Он вас бросил?
— Его подцепила Луэлла Шримп.
Он с интересом поднял брови.
— Вы хоть слышали о такой актрисе — Луэлле Шримп?
Льюис сделал обидевший меня непонятный жест, но я сдержалась.
— Короче, Фрэнк был соблазнен, очарован и бросил меня, чтобы на ней жениться. Вот тогда, как Мари Д'Агу, я подумала, что уже никогда не излечусь. Я так думала целый год. Вам это кажется странным?
— Нет. И что же с ним стало?
— Через два года Луэлла подцепила другого, а его бросила. Он снял три дурацких фильма и запил. Таков финал.
Возникло молчание. Потом Льюис тихонько застонал и попытался встать с кресла. Я встревожилась:
— Вам нехорошо?
— Очень больно. Мне кажется, я никогда не смогу встать на ноги.
Я на секунду представила, как здесь навечно поселится бедный больной Льюис, и, как ни странно, эта мысль не показалась мне ни абсурдной, ни неприятной. Может быть, я уже достигла того возраста, когда человек должен взвалить на себя какую-нибудь ношу. В конце концов я бы чувствовала себя нужной и спокойно ее несла.
— Ну что ж, тогда вы останетесь здесь, — сказала я весело. — А когда у вас выпадут зубы, я буду варить вам кашку.
— Почему же у меня должны выпасть зубы?
— Говорят, такое случается с теми, кто долго не встает. Хотя, признаюсь, это выглядит парадоксом. Они ведь должны выпадать под действием силы тяжести, когда человек находится в вертикальном положении. Так ведь нет.
Он искоса посмотрел на меня, как это делал Пол, но более добродушно.
— А вы забавная, — сказал он. — Я бы никогда не смог вас бросить. — Потом закрыл глаза, слабеющим голосом попросил сборник стихов, и я пошла в библиотеку поискать что-нибудь, что бы ему понравилось. Это тоже был один из наших ритуалов. Я читала нежно и тихо, чтобы не разбудить или не испугать его, стихи Лорки об Уолте Уитмене:
В небе есть берега, где хоронится жизнь,
И завтра не всем суждено повториться…