Страница 52 из 91
О том, как складывалась жизнь Краснова после того как автомобиль привёз его из Смольного на петроградскую квартиру, он рассказал в своих воспоминаниях:
«...Я жил дома, пользуясь полной свободой. Ко мне приходили гости, жена моя уходила в город и приходила, мы говорили по телефону. В прихожей неотлучно находились два матроса, но это были не часовые, а : скорее генеральские ординарцы. Они помогали гостям вдеваться...
А Донской комитет, непрерывно сообщаясь со мной в советуясь у меня, делал своё дело. 4 ноября он добился отправки эшелонов в район Великих Лук, куда стягивался весь корпус. 6 ноября комитет явился ко мне с подъесаулом Петровым, назвавшимся кем-то вроде Комиссара нового правительства. Мне показалось, что он играет двойную роль. Хочет служить большевикам и в то же время на всякий случай подслуживается ко мне. Таких людей в ту пору было много. Я решил использовать его. В Кронштадте сидели трое офицеров 13-го Донского полка, захваченные матросами, когда они ехали ко мне из Ревеля, и есаул Коршунов, арестованный в Петрограде. Я дал задачу освободить их.
Петров добился их освобождения.
Наконец вечером 6 ноября члены комитета, сотник Карташев и подхорунжий Кривцов привезли мне пропуск на выезд из Петрограда. Я не знаю, насколько этот пропуск был настоящий. Мы об этом тогда не говорили, но мне рекомендовали его не очень давать разглядывать. Это был клочок серой бумаги с печатью Военного Исполнительного Комитета С. С. и Р. Д. с подписью товарища Антонова, кажется, того самого матроса, который снимал с меня показания. В сумерки 7 ноября я, моя жена, полковник Попов и подхорунжий Кривцов, забравши кое-что из платья и белья, сели на сильную машину штаба корпуса и поехали за город. Мы все были в форме, я с погонами с шифровкой 3-го корпуса, при оружии.
В наступившей темноте мы промчались через заставу, где что-то махал руками растерявшийся красногвардеец, и понеслись, минуя Царское Село, по Новгородскому шоссе. В 10 часов вечера мы были в Новгороде, где остановились для того, чтобы добыть бензин.
А в это время на петроградскую мою квартиру явился от Троцкого наряд Красной гвардии, чтобы окончательно меня арестовать.
На другое утро мы были в Старой Руссе, где среди толпы солдат сели на поезд и поехали в Великие Луки.
9 ноября я был в Великих Луках и здесь испытал серьёзное огорчение. В Великих Луках стояли эшелоны 10-го Донского казачьего полка, моего полка. Казаки этого полка были мною воспитаны, они со мною вместе были в боях, мы жили тесною, дружескою жизнью. Кому-то из моих адъютантов пришло в голову, что самое безопасное будет, если я поеду с ними на Дон, и он пошёл в полк переговорить об этом.
Казаки отказались взять меня, потому что это было для них опасно.
Не то огорчило меня, что они не взяли меня. Я бы всё равно не поехал, потому что долг мой перед корпусом не был выполнен — мне надо было его собрать и отправить к Каледину, а огорчил мотив отказа — трусость.
Яд большевизма вошёл в сердца людей моего полка, который я считал лучшим, наиболее мне верным. Чего же я мог ожидать от остальных?
Я поселился в Великих Луках.
Я считался командиром 3-го кавалерийского корпуса, со мною был громадный штаб, и при мне было казначейство с двумя миллионами рублей денег, но все дни мои проходили в разговорах с казаками. Все неудержимо хлынули на Дон. Не к Каледину, чтобы сражаться против большевиков, отстаивая свободу Дона, а домой, в свои станицы, чтобы ничего не делать и отдыхать, не чувствуя и не понимая страшного позора нации...»
Казаки хотели какой угодно ценой ехать по домам. Приходилось часами уговаривать, чтобы они ехали честно, с оружием и знамёнами.
Это было по сути то же дезертирство, которое в своё время охватило пехоту, но пехота бежала беспорядочна, толпами, а это было дезертирство организованное: люди ехали сотнями, в полном порядке, со своими офицерами, но всё равно — они ехали с фронта, покидая позиции... Краснов говорил им, они слушали, соглашались как будто, однако после долгих разговоров наступало молчание, лица становились упрямыми, и кто-нибудь непременно спрашивал:
— Когда же, господин генерал, будет нам отправка?
Одна мечта была у них — дом. Эти люди были безнадёжно потеряны для какой бы то ни было борьбы. Краснов написал свои соображения атаману Каледину по этому поводу...
12 ноября 1-я Донская дивизия стала грузиться в эшелоны для отправки на Дон. В свою очередь начала волноваться Уссурийская дивизия, требуя отправки на Дальний Восток. Краснов хотел отправить уссурийцев тоже на Дон, где дивизия могла быть полезной. Но комитет дивизии сам поехал в Ставку к Крыленко и добился от него пропуска на восток.
6 декабря началась отправка эшелонов Уссурийской конной дивизии.
К середине декабря в Великих Луках, заполненных большевистскими пехотными полками, оставался только 3-й Уральский казачий полк и команды штаба корпуса. Уральские казаки небольшими группами уходили по домам, и полк таял с каждым днём.
Большевики же хитро определили своё отношение к казакам и казачеству. Казаки были как бы государство в государстве: их пока не трогали, с ними заигрывали. Так, 6 декабря начальник пехотного гарнизона полковник Патрикеев отдал приказ о снятии погон и знаков отличия, но сейчас же добавил, что это не касается казачьих частей, которые имеют право продолжать носить погоны.
С местным комиссаром Пучковым Краснов жил дружно. Пучков хотя и называл себя большевиком, но в душе оказался ярым монархистом; офицеры штаба корпуса часто бывали у него, дало обычно заканчивалось выпивкой и воспоминаниями небольшевистского характера. Краснов решил использовать Пучкова и добиться пропуска остаткам корпуса в Пятигорск для расформирования. Пётр Николаевич хотел остановить эшелон в Великокняжеской и передать всё имущество корпуса Каледину. Имущество было немалое. Оставалось полмиллиона денег, было более тысячи комплектов прекрасного обмундирования, вагон чая, вагон сахара, несколько автомобилей, радиостанция. Генерала Солнышкина Краснов командировал в Ставку, и благодаря личному знакомству с Бонч-Бруевичем, бывшим начальником штаба у Крыленко, тот добился назначения эшелона в Пятигорск и пропусков.
Дело шло медленно, положение красновцев в Великих Луках становилось всё более тяжёлым. Носить погоны стало немыслимо: солдаты охотились за офицерами. Но снимать погоны офицеры считали оскорбительным, и потому 21 декабря переоделись в штатское. Однако это не улучшило положения. Офицеров знали в лицо и готовились расправиться с ними.
Может быть, думал Краснов, настало время бежать? Но как бежать? За ним следили команды штаба, писаря, денщик и вестовой. Генерал мог выехать на прогулку верхом и не вернуться, но тогда пришлось бы бросить жену и офицеров штаба, которые верили в него.
Между тем, несмотря на все обещания об отправке в Пятигорск, эшелонов не давали. 11 января 1918 года пришло требование сдать все деньги корпусного казначейства в Великолукское уездное казначейство. Протестовать было бесполезно, да и законного права не было: корпус был расформирован.
Наконец 16 января дали поезд на Пятигорск. Благополучно погрузились офицеры корпуса и остатки команд, загрузили имущество, автомобили, лошадей.
Всё шло гладко. Краснов решил воспользоваться случаем и поехать с женой к её сестре в Москву с тем, чтобы потом догнать эшелон в пути.
В Москве Краснов узнал, что атаман Каледин объявлен изменником, что где-то у станции Чертково идут бои между большевиками и донскими казаками. С трудом, в товарном вагоне, переполненном солдатами, ругавшими Корнилова, Каледина и самого Краснова, генерал с женой 28 января добрался до Царицына. Надо было искать поезд.
На станции Пётр Николаевич увидел одного из офицеров своего штаба, ротмистра фон Кюгельгена, который сообщил, что накануне в Царицыне их эшелон остановили, отобрали всё имущество, лошадей, повсюду искали Краснова, заявляли, что он приговорён к смертной казни. Портреты Краснова разосланы по всем станциям от Царицына до Пятигорска. По городу ходят красногвардейцы, разыскивая генерала, так как имеются сведения, что он в Царицыне.