Страница 38 из 91
Поезд пришёл в три часа пополудни. Из сияющего блеском вагона вышел Лавр Георгиевич Корнилов, Верховный главнокомандующий.
Оркестр грянул «Боже, царя храни...», Корнилов замер, приложив ладонь к козырьку фуражки. Потом медленно обошёл почётный караул, остановился на короткое время у строя текинцев. Одетые в мохнатые шапки и красные шёлковые халаты кавказцы не сводили глаз со своего кумира.
Затем Корнилов подошёл к министрам, иностранным представителям, остановился, перебросился словами. Но тут прорвавшаяся толпа подхватила его на руки и вынесла на площадь...
Августовскую патриархальную Москву огласил колокольный перезвон. Сорок сороков Москвы возвещали об окончании происходившего в Большом театре совещания.
Совещание было необычным. В Москву съехались члены Временного правительства с Керенским во главе, министры, банкиры, промышленники. У всех них были свои планы спасения России, вывода её из кризиса. Но не эти люди были главными, а прибывший под усиленной охраной из Могилёва из Ставки главкомверх генерал Корнилов.
Выступавший Керенский продолжал играть в российского Наполеона. Он считал, что только соблюдение преданности Временному правительству и созыв Учредительного собрания спасут русскую демократию.
Слова главы Временного правительства не могли не вызвать усмешек у большинства собравшихся. Они перешёптывались, говорили о демагогии, которая правит страной.
Всех поразил своей речью главкомверх Корнилов. Он потребовал от совещания признать диктатуру.
— Только сильная власть, только дисциплинированная армия в состоянии вывести Россию из кризиса, — заявил Корнилов.
Верховный главнокомандующий закончил свою речь следующими словами:
— Я верю в гений русского народа, я верю в разум русского народа, и я верю в спасение страны. Я верю в светлое будущее нашей Родины, и я верю в то, что боеспособность нашей армии, её былая слава будут восстановлены. Но я заявляю, что времени терять нельзя, что нельзя терять ни минуты. Нужны решимость и твёрдое, непреклонное проведение намеченных мер.
Корнилов сошёл с трибуны под бурные овации. Особенно неистовствовали присутствующие в зале офицеры. От группы промышленников отделился Родзянко, подошёл к главкомверху:
— Мы с вами, Лавр Георгиевич. С вами разделяем пути спасения России. Нам претит позёрство и пустословие. России необходима диктатура, и вы её, Лавр Георгиевич, получите.
Корнилов, внимательно глядя на Родзянко своими узкими глазами, произнёс:
— У нас одна родина. Я предлагаю путь, в котором Россия найдёт выход из тупика...
Затем выступил атаман Войска Донского генерал Каледин. Он сказал слова, которые по сути совпадали со словами генерала Корнилова:
— Россия должна быть единой. Всяким сепаратным стремлениям должен быть поставлен заслон в самом зародыше.
Скрестив на груди руки, Керенский наблюдал за Корниловым. Ему, главе Временного правительства, было неприятно столь повышенное внимание к главкомверху. Претили восторженно-влюблённые взгляды офицеров и их дамочек к этому потомку Чингизхана. Глава Временного правительства был убеждён, что настала пора провозгласить себя Верховным главнокомандующим. Но как это сделать? Ведь Корнилов будет держаться за власть.
А главкомверх вёл атамана Войска Донского по широкому коридору театра, у них шёл свой разговор. Публика расступалась, приветствовала их, но ни Корнилов, ни Каледин никого не замечали.
Они шли не торопясь и разговор вели неторопливый:
— Вы утверждаете, Алексей Максимович, что Дон всегда готов нас принять?
— Лавр Георгиевич, казаки знают, за кем правда. Разве нам нужна блудливая демократия господина Керенского? Мы нуждаемся в крепкой руке и верим вам.
— Я полагаюсь на вас, Алексей Максимович, и на Войско Донское.
...Но августовское совещание в Большом театре не дало желаемых результатов. Общество осталось расколотым. А в жизнь России властно вмешалась ленинская партия...
Глава 16
Ещё на VII съезде РСДРП большевики приняли установку на насильственный захват власти. Выросла за годы численность ленинской партии: из маленькой группы она превратилась в полумиллионную армию, одержимую утопическими идеями. Революция представлялась большевикам беспощадной борьбой с проклятым прошлым, когда будет покончено с буржуазией и помещиками, а жизнь станет прекрасной и счастливой: не будет богатых и бедных, воцарится дружба между народами.
Солдаты соглашались с этими идеями, к этому склонялись и казаки. Но казаков беспокоило, не наступят ли такие времена, когда у них отберут паевые земли и начнётся передел между иногородними.
С этими вопросами казаки из дивизии Краснова не раз обращались к генералу, и тот пояснял: большевистские идеи — фантазии, досужий вымысел. Классовое общество всегда имеет имущих и неимущих.
Казаки не всегда понимали Краснова, но за свою землю они готовы были бороться. И Пётр Николаевич был бессилен их убедить, что решение земельного вопроса — дело Учредительного собрания, а дело казаков и солдат — исполнять приказы Верховного командующего.
День для Краснова начался с посещения 2-го Полтавского полка, квартировавшего в соседнем селе. Построенные в каре казаки порадовали. Одетые в новое обмундирование, сытые и отдохнувшие, они были лучшими в дивизии и на манёврах, и в учёбе...
Отведав обед из полковой кухни, Пётр Николаевич остался им доволен и в хорошем расположении духа докинул село. Солнце клонилось к закату, край его чуть коснулся леса. Краснов не торопил коня: хотелось подышать чистым воздухом, побыть одному. Благо конвой приотстал.
Здесь, в российской глухомани, где стояла дивизия, Краснов понял, что в прежние годы ему именно этой тишины не хватало. Забытого Богом села, простой крестьянской жизни. Ему как человеку творческому надо было изучить её давно...
Миновав заставу, Пётр Николаевич подъехал к штабу дивизии. Тут ему вручили телеграмму от помощника походного атамана генерала Сазонова. Она была датирована 23-м августа, и в ней генералу Краснову предписывалось принять в командование Третий конный корпус.
Пётр Николаевич удивился. Он знал, что корпусом командовал генерал Крымов, человек опытный и волевой. Почему его смещают, было загадкой. Тем более что корпус находился в резерве Румынского фронта, стоял ^Херсонской губернии, в районе города Ананьева.
Генерал Краснов ещё не знал, что Третий конный корпус был уже на пути в Петроград.
Пётр Николаевич перечитывал телеграмму Сазонова и вспоминал, как, приехав в Замостье, принимал 10-й Донской казачий полк. С ним Краснова связывала походная жизнь четырнадцатого и пятнадцатого годов, первые победы над австрийцами под Баламутовкой, Ржавецами и Топоруцей. Шесть тысяч пленных и богатые трофеи...
В этом полку у него осталось много знакомых офицеров и казаков. Теперь ему предстояло принять от Крымова корпус, в котором числился и его 10-й Донской казачий полк. Как-то встретят его донцы?
В последних числах августа 1917 года Пётр Николаевич выехал в Ставку...
От Луцка до Сарн вёрст пятьдесят, а на автомобиле да в объезд и все семьдесят будет. А уж до Могилёва где размещалась Ставка главкомверха, считай, все триста. Дороги перегружены: войска, обозы, санитарные фуры. Автомобиль, часто уступая дорогу встречным, ехал обочиной. Августовское солнце с полпути припекло, Краснов расстегнул гимнастёрку и снял фуражку. Он в очередной раз вспомнил события в дивизии генерала Гиршфельдта, казаков 2-го Уманского полка. И в который раз он повторил сам себе: армия без дисциплины не армия, а сброд...
Краснов задумался: а когда же армия начала разлагаться? Ведь и в прошлые годы войны велись не в одно лето. Война с Японией неудачной была, и всё же не было такого неповиновения. Неудачной была и Крымская кампания, и опять-таки стерпел русский солдат. А ныне?..