Зеленые млыны

Еще тогда, на рассвете, сторожа, расходясь из конюшни на свои посты, нашли во дворе кожаные лапотки, перевязали их бечевкой (все же обувь для жатвы!) и повесили на колышке у входа в правление, где вешают потерянные или забытые вещи. Хозяина не находилось, постолы совсем засохли на солнце, но однажды вечером их не стало. Это Журба снял их с колышка, осмотрел и кинул в «беду», он узнал их, поскольку сам когда то смастерил для Мальвы из ее старых сапог.

С тех пор они стоят под лавкой. В одном прячется мышь и все показывает из дырки носик, а Журбе кажется, что это мизинец. Смешной такой… Мальва носит тесную обувь, как все женщины до тридцати лет, так что у нее всегда мозоль на этом правом мизинце… Сейчас мышь там попискивает, это едва ли не единственный звук в нынешней ночи.

Что-то и воры в овин не являются, наелись нового хлеба, сыты, и мельница стала, не к чему прислушиваться, тревоги на душе никакой — все спокойно и в бурьяне, на который он никак не соберется выйти с косой, и в вишеннике, где воробьи доклевывают вишни, осталось только какое то щемящее ощущение покинутости, потому что рыжее «чучело» не нужно ни одной женщине на свете (так иногда приходится думать о себе, что поделаешь). Журба переворачивается с боку на бок, так же, как переворачивает снопы, плотнее укладывая их, один к одному, когда вершит ночью скирду, чтоб не замокла, чтоб не боялась ни ветров, ни дождей. А там Домирель (Журба так и не разглядел его как следует) стоит перед нею на коленях и что-то шепчет, шепчет… У него еще месяц каникул, чего доброго, повезет ее в свои Джерела, а он, Журба, когда то обещал Мальве свезти ее в свои Конские Раздоры, да так и не свез…

Уже сидя на «беде», Мальва запросто поцеловала Домиреля в голову и уехала.

А он стоял на дороге у ворот и никак не мог примириться с мыслью, что больше никогда не встретится с этой удивительной женщиной. Хотел закричать: «Я вернусь, вы слышите, Мальва, я вернусь!» Только зачем же кричать, когда она и так все услышала и сама обернулась. На рассвете он пошел на станцию Пили пы с твердым намерением никогда больше не возвращаться в Зеленые Млыны. Лелю Лельковичу он оставил такую записку (передав ее через Ярему): «Я ушел совсем. Школа, где не умеют молчать о человеческом горе, для меня перестает существовать. Сделайте заявку на ботаника. Я буду проситься в другую область. Домирель». Когда он садился в поезд, на перроне появился Лель Лелькович с велосипедом, растерянный, растрепанный. Но поезд стоит в Пилипах одну минуту…

…Через месяц Домирель вернулся из Джерел. Шкала уже была готова, вымыта, побелена, покрашена. Лель Лелькович водил его по классам, хвастался ремонтом, на который у него ушел весь этот месяц, в особенности он гордился свеженькой зеленой крышей. О такой крыше, и непременно зеленой, директор мечтал уже несколько лет. Он считал, что зеленая крыша придаст зданию особую торжественность, столь необходимую школе. Возможно, и так. В Джерелах церковь была под зеленой крышей, а вот теперь не стало ее, и впечатление такое, будто у Джерел отобрали что то.

А эту школьную крышу Домирель заметил, когда был еще далеко далеко в степи. После осмотра он сразу спросил о Мальве. Лель Лелькович с тех пор ни разу ее не видал: не до того было с этим ремонтом, жатвой и прочими директорскими хлопотами. Не встречал нн в клубе, ни в правлении, ни на уборке. Может быть, она и до сих пор в гипсе, ну а го, самое страшное — вообще фатум, от которого нет спасения. Однако что-то не слышно, чтобы к ней возили докторов. Журба, вероятно, и не знает о ее болезни, а предупредить, чтоб остерегался, неловко. И тут Домирель вспыхнул: «Не смейте этого делать! Достаточно того, что вы разболтали Пасовским. А все, что знает Пасовская, назавтра знает весь земной шар. Учтите, что Журба ее любит. И не один Журба…» «Понимаю… — Лель Лелькович покачал головой. — Все понимаю. Домирель влюбился. А я… еще день, и подал бы заявку на нового ботаника. Теперь эта проблема снимается… Я не знал, что у моего ботаника такая чудесная душа. Отпразднуем сегодня ваше возвращение. Я познакомлю вас с новой учительницей младших классов. Панна Инна. Инна Константиновна. Красота и добродетель. Вот в кого бы вам влюбиться! Если бы вы не придумали себе Мальву. Жалею, что я невольно содействовал этому».

«Нисколько! — сказал Домирель. — Это случилось значительно раньше, чем Мальва оказалась на вашей кровати».

«Кровать я заменил…» Домирель повернулся и только теперь заметил возле сторожки на куче мусора чугунные спинки. Так выбрасывают из дому разве что скорбные ложа покойников, подумал он. Подошел к куче со ра, вытащил оттуда спинки па колесиках, затем раму ли и сложил все у стены сторожки. Потом обернулся к директору и сказал: «Такого литья в Джерелах сроду не видали. Как-нибудь свезу туда…» Лель Лелькович с удивлением посмотрел на своего ботаника. «Славная вещь, славная…» — только и проговорил он.

Сидят они с Журбой в вишеннике, наловили вьюнов, варят уху на ужин, как вдруг с горы, от глинищ вылетает на запруду новенький, сверкающий никелем велосипед, а на нем Домирель; не рассчитал и чуть не врезался в хату. Отвел своего коня в вишенник, поздоровался:

— Это вам, Мальва. Из моих Джерел. Ох, и постоял же в очереди! Берите, мне он ни к чему.

— Я же говорила тебе, Федь, что этот Домирель чудак.

— У нас могут быть деньги только в конце года, — понуро проговорил Журба. — Если подождете. А так… Я не разрешаю. Категорически. Не такой вы магнат, чтобы делать подобные подарки. А мы не такие бедные, чтобы их принимать.

— И правда. Хотите, мы отдадим вам хлебом?

— Хорошо. Я подожду. Берите и катайтесь на здоровье.

Мальва готова была на радостях расцеловать и До миреля, и Журбу, но уселась па велосипед и забыла о них обоих. Полетела показать себя Зеленым Млынам. Ее не было так долго, что Журба, а потом и Домирель встревожились. А между тем она объехала Зеленые Млы ны из конца в конец, доказывая лемкам, что не так уж несчастлива с Журбой, как им бы хотелось. А сама даже себе боялась признаться, что душа ее празднует и возвращение Домиреля, и свое возвращение в жизнь.

После сева озимых, едва над Вавилоном отплакало сретенье, Соснина вызвал правительственной телеграммой Чубарь и командировал его на юг в херсонские степи. Мальву еще застало в Вавилоне его первое письмо.

«Здесь такая бескрайняя степь и такие в ней разгулялись ветры, что я застегиваю душу на все пуговицы, чтобы ее не выдуло из груди. Живем здесь в вагоне теплушке, посреди степи, а с этого вагона должна начаться одна из самых крупных МТС на Украине. Называться она будет Надднипрянская. Уже принимаем машины, они прибывают сюда по железной дороге на наш блокпост, а мы ставим их прямо под открытым небом, зрелище поразительное. Люди здесь чудесные, с размахом и пониманием, мне с ними легко начинать, что ни говорите, Мальва, а простор совершает свое в человеке… Если можете и хотите — приезжайте. Ваш В. Сос нин». Тогда Мальва ответила ему неопределенно. А когда уехала в Зеленые Млыны, мать уже без нее получала письма Соснина и складывала их за образком нераспечатанными. Заглядывала к ним Рузя и норовила достать письма и прочесть. Зингерша прикрикивала на нее: «Не трожь! Не тебе писано…» Сама же Мальва не появлялась, совсем отбилась от Вавилона, и Рузя кляла ее, ведь в письмах могло быть и что-нибудь срочное… После жатвы Соснин замолчал и больше не отзывался. Надднипрянская МТС была создана и вскоре прославилась на всю республику.

Мальвин мальчишка оставался здесь, на попечении старой Зингерши, и я потом частенько видал его на улице. Когда ребенок пропадал, забирался в бурьян или на дно обрыва, где лазил на абрикосы, а затем засыпал под ними от усталости после целого дня беготни, наверху появлялась Зингерша и трубным голосом, который разносился на пол Вавилона, звала: «Сташко о! Сташ ко о о!» Это имя звучало в бесчисленных вариациях, когда Зингерша в сумерках выкликала его. Однажды она так и не дозвалась Сташка и пришла к нам, думая, что он забрел сюда. Валахи как раз ужинали, они уселись в кружок у стола, хотя тот и был четырехугольный. Зингерша постояла в дверях, внимательно осмотрела ужинающих и, не найдя среди них Сташка, обиженно процедила: «Ужинаете, Валахи, ну, ну, ужинайте». Потом зачем то поманила пальцем меня и, когда я вышел к ней в сени, сказала таким тоном, словно я не принадлежал к ненавистным Валахам: «Сынок, пропал Сташко, а я, видишь, слепая, может, ты бы поискал его, а? Где то заснул в бурьяне». Я отнес свою ложку, с которой вышел в сени, сказал, что потом доужинаю, хотя хорошо знал, что мне уже ничего от этого ужина не отведать (для Зингерши сказал, чтоб не думала, что мы тут голь перекатная), и пошел с нею искать Сташка. Зингерша шлепала юбками — она носила сразу несколько, хотя еще было лето, — я вел ее, погружаясь во все более густую тьму, на дне которой мерцал единственным огоньком огромный и пустой дом Рузи.