Страница 49 из 89
— Вы думаете, что так вас сразу и поставят к печи, поручат вам плавку? Это будет наивно, дорогой Перегуда!
Ученик зарделся.
— Я не ребенок… Знаю, знаю, что даже инженерам сразу не поручат плавок. Но я хочу пройти весь путь рабочего. Как Макар Мазай. Все, от самого низа. И… до сталевара…
Юрий Юрьевич повернулся и пошел к столу.
— Вы еще посоветуйтесь, Перегуда, с педагогами, с товарищами. Спросите, что думают по этому поводу комсомольцы. Но — хорош ваш задор, юношеская непосредственность!
Юрий Юрьевич вышел из класса с глубоким удовлетворением. Сегодня за сорок пять минут его ученики получили, наверное, больше, чем за несколько предшествующих классных собраний. В особенности радовался учитель за Шепель. Он видел, как разрывается круг, в который загнала себя ученица. Пусть это очень медленный процесс, но не было сомнения, что произошел сдвиг, и сама Лида старается исправить свой характер.
В учительской комнате работала Надежда Филипповна. Она встретила Юрия Юрьевича немного обеспокоенным взглядом, но, прочитав на его лице выражение сдержанной радости, улыбнулась своей хорошей, немного унылой улыбкой. Отложила в сторону тетрадь, которую перед тем просматривала:
— Я же вам говорила, что все будет как можно лучше!
— В самом деле, все прошло прекрасно, — весело сказал Юрий Юрьевич. — А Шепель, знаете, меня просто растрогала. И информацию хорошо организовала, и сама выступила очень хорошо. Говорили о выборе профессии. Волнует это наших десятиклассников. А Перегуда хочет после школы идти на завод работать сталеваром. Это неожиданность для меня. И знаете, так твердо заявил, уверенно. Видно, что давно над этим думает.
— Ну, у парня, наверное, временное увлечение. Он пойдет в институт.
— Возможно. Ученик серьезный, вдумчивый.
Он сел возле учительницы и сочувственно спросил:
— У вас неприятности? Вы словно чем-то обеспокоены.
Надежда Филипповна кивнула на раскрытую тетрадь.
— Размышляю. Домашнее сочинение Шепель, о которой вы только что говорили. Все у нее здесь правильно. И эпоху правильно характеризует, и произведения писателя, и образы его произведений — все гладенько. А вот ее души не ощущаю. Холодно и сухо у нее выходит. Хотя бы одно предложение шло так, чтобы от самого сердца!
— Ну, и что же?
— Думаю, как же оценить такую работу? Можно четверку поставить, но можно и пятерку. В прошлый раз мы обиделись друг на друга: она хотела обмануть меня, скрыть, что не выучила урок. А я, Юрий Юрьевич, влепила ей за это двойку. Именно «влепила». Но нехорошо это вышло: ведь двойка эта, в конце концов, была поставлена не за плохой ответ на уроке, а за обман.
— Двойка как наказание?
— Именно так.
— Как месть ученице за обман?
Надежда Филипповна увидела, как сразу помрачнело лицо Юрия Юрьевича, и глаза его за стеклышками пенсне стали непроницательными, без искорки.
— Я знаю, что вы требовательны и к себе, и к другим, — промолвила она. — Эта двойка меня мучает. В самом деле, похоже на месть. В таком случае это с моей стороны — негодный поступок. А я… я даже не задумалась, как это назвать…
Учитель немного помолчал и потом сказал:
— Нет, это — слишком. Вы просто допустили ошибку и тут же поняли это. Считаю самой большой несправедливостью, когда учитель наказывает ученика двойкой — ну, за баловство, за подсказки. Этим он наказывает себя. Да, убивает веру ученика в справедливость учителя. А к Шепель нужен особый подход.
Надежда Филипповна быстро взглянула на тетрадь ученицы. Юрий Юрьевич понял:
— Нет, пятерка, — это тоже будет неправильно, — сказал он, улыбаясь. — Если работа Шепель не стоит отличной оценки, конечно, ставьте четверку, тройку. Вы говорите, что получается у нее сухо, без души. Ей, бедной, нелегко так сразу написать «с душой». Искалечили ее еще в детстве. А гитлеровская оккупация, наверно, еще большее опустошила детское сердце. Думаю, что если бы Шепель училась в одной школе постоянно, ее бы уже перевоспитали и пионеры, и комсомольцы. А то она переменила три школы. Семья все время переезжала, пока, в конце концов, снова попала в родной город.
Надежда Филипповна сидела над развернутой тетрадью, в руках дрожал красный карандаш. Раздумывала. Ей хотелось поставить ученице пятерку и этим «загладить», как ей казалось, несправедливую двойку.
— Вы в следующий раз спросите у Шепель злополучный урок, которого она тогда не выучила, — посоветовал Юрий Юрьевич. — Я уверен, что она его уже прекрасно его знает. Вот и будет у вас повод ликвидировать плохую оценку. А сейчас в самом деле Шепель надо поддержать. На сломе девушка.
— Нет, так сухо написано! — вздохнула учительница. — Где уж здесь поставить отличный балл. Рука не поднимается.
Юрий Юрьевич взглянул на часы.
— Задержались мы сегодня. Пойдемте, Надежда Филипповна. Может, зайдете сегодня ко мне? Нет, в самом деле. Попьем чайку. Кстати, покажу вам чудесного меченоса; вчера получил. Да вы такого радужного меченоса никогда не видели. Расскажу вам, что меня давно уже интересует одна мысль — и знаете какая? Написать для школьников брошюру о домашнем аквариуме… рассказать о своих наблюдениях. Много, много интересного!
— В плане собственного наблюдения?
— Конечно!
— Да вы бы, Юрий Юрьевич, взялись за трехтомное исследование. Скажем, «История аквариума от Батыя до наших дней».
— Ну, ну, без насмешек! А то не покажу меченоса, и вы много от этого потеряете. Вот что!
От электрического света у учительницы серебрился клок седых волос над высоким лбом.
В коридоре ходили уборщицы с ведрами и щетками, слышно было, как в пустых классах передвигали с места на место парты.
— А может, в кино? — подумал вслух учитель. — Как вы? Может, посмотреть новый фильм о войне? Согласны?
Надежда Филипповна задумчиво спросила:
— Как вы думаете, не будет войны?
Она тихо вздрогнула, замолчала.
Молча прошли коридором, вышли на улицу. Была оттепель, по-весеннему веял ветерок, шумел в верхушках деревьев над тротуаром. Переливались, выигрывали гирлянды электрических огней.
Юрий Юрьевич осторожно взял Надежду Филипповну под руку.
— Я понимаю, — промолвил он. — Война… Вам, вероятно, вспомнилась Корея…
Он подумал, что разговор о войне непременно напомнит женщине ее страшное горе, а потому быстро перешел на другое:
— Я вчера читал рассказ Алексея Толстого. Представьте — зачитался до третьего часа ночи.
Надежда Филипповна поняла, что он намеренно переменил тему.
— А я читаю теперь наших молодых писателей. Интересуюсь талантами. Попадешь на самоцвет — как праздник на сердце. В самом деле, Юрий Юрьевич, сколько новых одаренных имен появилось! Но много и несамостоятельного, где-то у кого-то заимствованного или высосанного из пальца… О чем вы думаете?
— О наших выпускниках. Вот, думаю, мой десятый класс — чем отличается он от многих таких же десятых классов в других школах? Ничем! А мне все кажется, что это какой-то особый класс. Даже Шепель. Даже Мечик Гайдай, и тот, кажется, скрывает в своем характере какие-то хорошие черты.
— Верно, — задумчиво сказала Надежда Филипповна. — Хороший класс, и именно этим не отличается от многих других десятых классов.
— Нина Коробейник, — продолжал Юрий Юрьевич, — думаю, будет когда-то настоящей писательницей. У нее, правда, и спеси есть немного, и зависти к успехам одноклассников. Возможно, что есть и нездоровое стремление к славе. Но все это перебродит, перекуется, верх возьмет хорошее, прекрасное, что есть в ее сердце. Вы ее уже поняли? Она страстная, справедливая и, знаете, очень чуткая девушка. Думаю, что будет работать над рукописями по-настоящему, это ее увлекает. И напишет когда-то хорошее произведение.
— А Мария Полищук?
— Ну, это — профессор. В будущем, конечно. Ей, бедной, трудно избирать профессию: всем восхищается. Последнее увлечение — астрономия, но, наверное, не будет из нее астронома. Ее больше волнуют люди, а не планеты. Она и сама еще этого не знает.