Страница 7 из 19
Они вышли из конференц-зала. Ближайший буфет был этажом выше, они встали на безлюдный эскалатор, шустро и беззвучно струившийся поперек прозрачной стены, за которой зеленым и золотистым полотном стелилась чуть всхолмленная степь.
– Нет, – сказал Гийом, – серьезная работа впереди. Это все дилетантизм.
– Почему?
– Мозговой штурм в таком громадном зале не проходит. Устаешь быстро.
– Я вот совсем не устал.
Мимолетная тень пробежала по лицу генерала, одетого теперь, будто запевала какой-нибудь рок-группы.
– У тебя тренировка межзвездная, – сказал он, чуть помедлив. – Терпение, воля, целеустремленность. И потом, для тебя гейзеры не абстрактный объект исследования, а переживаемый факт биографии.
Неужели, подумал Коль, на моей роже так явно сверкает скука, и этот молодец за здорово живешь издевается надо мной?
Эскалатор выплеснул их в уютный зальчик, где, как усеявшие луг ромашки, цвели парящие над зеленым полом белые лепестковые столики. Мы первые не сдюжили, подумал Коль, озираясь – в буфете никого не было.
– Давай к окну, вон туда, – предложил Гийом, а сам, широко шагая, двинулся к пузатым разноцветным шифраторам. Коль уселся, поставил подбородок на сцепленные ладони. Прямо у ног его головокружительно зияла двухсотметровая бездна. Зачем-то Коль пнул ее ногой – как и следовало ожидать, носок туфли отлетел от невидимой твердой преграды.
– Апельсиновый? – громко спросил Гийом.
– Грейпфрутовый.
– Бутербродик?
– Авек плезир…
С небольшим подносом – два высоких бокала, тарелочка с бутерами – Гийом, улыбаясь дружелюбно, шел к нему. У вдруг Коль отчетливо ощутил, что его ждет некий серьезный разговор. Лихорадочно он перелопатил в памяти все неофициальное, связанное с периодом исследования гейзеров. Нет, как он струсил тогда, никакие записи не могли зафиксировать. Этого никто не мог и не может знать. Да и не струсил! Просто в момент, наверное, этой самой гиперпульсации, будь она проклята, его обожгло: все, конец, никакая высота не спасет! – и тело само, вдруг вспомнив противозенитные рефлексы, дернуло вертолет в сторону и вверх, вверх, вверх… Наблюдение прервалось минут на шестнадцать, но это не имело никаких последствий, потом он вернулся. Да, струсил, черт вас… а кто бы не струсил? Вы? Нет, даже если пронюхали – упреков не приму!
Спокойно, Коль. Как они могли пронюхать? Эти отвратительные шестнадцать минут тебе до смерти носить на дне совести, как и многое другое – но молча носить, молча…
Гийом поставил скромную снедь на ромашку, с видимым удовольствием уселся, вытянув ноги.
– Красота, – сказал он, глядя вдаль.
– Да, – осторожно согласился Коль.
– А за горизонтом море… Пора бы уже искупаться в настоящей воде, Коль.
У Коля даже ладони вспотели от вожделения. Море…
– А что Ясутоки? Разрешает?
– Конечно. Он тоже полетит.
И только-то? Очередной эксперимент придумали над моим телом – и такие политесы!
– Выездной медосмотр? – со злобой спросил Коль. – Нет, не хочу. У меня еще лимфоидная конвергенция не завершена. Лучше в бассейн.
Гийом сделал задумчивый глоточек из бокала.
– Странная штука – разговор, – вдруг проговорил он.
Коль опять насторожился.
– Почему?
– Каждый человек – чрезвычайный и полномочный представитель себя в этом мире. Несменяемый. Пожизненный. Послы враждебных государств только и знали, что врать друг другу, только и норовили обмануть и урвать. А если цели и интересы государств совпадают, тогда как?
Ему что, пофилософствовать больше не с кем? Какое отношение…
– Тогда подписывают союзный договор, – ехидно сказал Коль.
– А когда договор уже подписан?
– Тогда начинают его потихоньку нарушать.
– Это если договор был липой, а цели и интересы все-таки не совпадают. А если – все-таки – совпадают?
– Ну?..
– Тогда начинаются широчайшие контакты и обмены, прежде всего – информацией о себе. Потому что общие интересы всегда имеют частные, индивидуальные проявления, и, стремясь эти интересы реализовать как можно полнее, – Гийом отпил еще, явно стараясь тщательнее продумать свои непонятно зачем произносимые слова, – нужно максимально представлять себе те их проявления, которых жаждет твой сосед. Иначе пойдет дисбаланс, накачка взаимных напряжений – и в итоге прогадают оба.
– Предположим, – Коль взял бутерброд и стал заинтересованно вертеть его перед глазами, стараясь показать, что даже бутерброд ему интереснее, чем этот разговор. Бутерброд был аппетитный, свежайший, и Коль не выдержал – откусил.
– Мы живем в обществе, где цели и интересы всех людей совпадают.
– Так что ж вы, елки-палки, – пробормотал Коль с набитым ртом. – Я спрашивал сколько раз! – проглотил. – Коммунизм, что ли, у вас все-таки?
Гийом только шрамом дернул да тряхнул бокалом. Но не расплескал, уже отпил порядочно.
– Денег ты не видел? Нет. Значит, не капитализм. Партбилеты и кумачи видел? Нет. Значит, не коммунизм. И оставь это! Жизнь у нас. И в этой жизни все стараются говорить друг другу все, что думают. Не обманывая. Не умалчивая даже.
– То-то шум стоит! – скривился Коль.
– Зачем шум? Все бережно говорят, тихонько. Шум ведь никому не нужен. А если шума не хочет никто – тогда в ноль секунд можно договориться о том, чтобы не шуметь.
– Вкручиваешь ты мне, – Коль покачал головой. – Вот, скажем, встречаю я урода. Нет, чтобы отвернуться тактично – я подхожу старательно, контакты ведь нужны, и сразу бабахаю от души: ну и рыло у тебя, братец, ну и фигурка!
– Не так, – остановил его Гийом. – Неправда. Разве ты это чувствуешь? Физиологическая неприязнь естественна, но и духовное сострадание естественно. То, что ты сказал – сказано со злобой, с издевкой. Но почему вдруг ты начал испытывать злобу к только что встреченному незнакомому человеку, жертве болезни или катастрофы? Психологически недостоверно. Ты, да и кто угодно, сказал бы примерно следующее: я, животное Коль Кречмар, испытываю некоторое отвращение – это прорывается в мысли подсознательный страх, что я мог бы быть таким же. Но я, человек Коль Кречмар, очень сочувствую тебе, очень хочу поделиться с тобой тем, чего у тебя мало, и, если ты не против, могу, например, помочь перейти улицу.
– Мудрено…
– У амебы все просто. Человек – не амеба.
Коль вдруг вспомнил про бутерброд. Осторожно положил его на блюдце. Почему-то стало страшно.
– Зачем ты говоришь все это? – тихо спросил он.
Гийом допил сок.
– Просто рассказываю, – он вдруг улыбнулся, и улыбка была обезоруживающей. – Ты делал доклад, теперь я сделал тебе доклад. Цели едины. Но люди сложнее, а значит, интереснее, а значит, лучше, чем то, на что они долго старались походить. Не надо ничего стесняться… Ладно, я должен встретиться с планетологами и сказать то, что тебе говорил. Насчет дилетантизма. А ты подумай над моим предложением… я имею в виду прогулку к морю. Здесь минут двадцать на скорди. Вечерний заплыв в теплой бухте, на закат… – он мечтательно закатил глаза и встал. – Там, в умиротворяющей обстановке, могли бы продолжить наши доклады… – снова улыбнулся и быстро пошел к эскалатору. – Если надумаешь – позвони Ясутоки или мне через часик!
Коль уставился на свои руки – руки дрожали.
Серьезный разговор, очевидно, все-таки произошел. Теперь еще понять бы, что он значит.
Он так и сидел двадцать минут спустя, не притрагиваясь больше ни к еде, ни к питью, глядя на то, как вечерняя дымка окутывает степную гладь внизу и становится тепло-розовым недавно еще голубое небо над манящим горизонтом. Сзади раздались быстрые, легкие шаги. Обернулся. В горле мгновенно пересохло, и тревога забылась, только подспудно давила душу. Дембель-синдром. Женщина лет двадцати пяти, красивая, как все, стройная, как все, поспешно подошла от эскалатора к его столику, глядя на него неожиданно радостными глазами.
– Здравствуй, Коль. – сказала она. Черноволосая. Смуглая. Открытые плечи. И Южный вечер за окном. Ну, что ей, ведь это же мука… что ей?..