Страница 4 из 4
– Жаль, что не могу присоединиться к этому благотворительству, – давясь от неловкости, промолвил я.
– Ну что вы, что вы... Не может быть и речи. Вы же не лавочник и не домовладелец, – успокоил он меня.
– Увы.
– Доброе слово иногда дороже денег. На памятник хватит, а больше мне ничего от других не нужно... – он помолчал и снова вытер носовым платком предательские слезы. – Съедемся с Леночкой и как-нибудь проживем. Фруктами и овощами я обеспечен до гробовой доски... Каждый день перед закрытием лавки Йоси говорит: «Бери, Ицхак, что твоей душе угодно и ешь, сколько влезет, только не смей другим продавать...». Мой организм, скажу я вам, уже весь состоит из витаминов и печали...
– Печаль – плохой витамин.
– Я знаю. Но какого еврея жизнь не подкармливает печалью? – сказал он и тут же оборвал себя. – Кажется, я вас задерживаю.
– Нет, нет. Жена на работе, а я бездельничаю. Я ведь тоже уже на пенсии или, как тут говорят, еврей-нахлебник.
– Ну раз у вас одна минуточка есть, я доскажу вам свою историю до конца.
Я кивнул.
– Совсем недавно я был готов вернуться в Биробиджан, в свой совхоз в Ленинском районе... Теперь я никуда не уеду. Меня только война когда-то разлучала с Гитой, но смерть теперь уже нас не разлучит. Внуку Борьке семнадцатый год пошел, скоро его в армию призовут. Может, говорю, на еврейский военно-морской флот; а демобилизуется, выучится, скажем, на компьютерщика, заработает приличные денежки и оплатит все расходы на дедов памятник... без всякой посторонней помощи. Он меня любит. Замечательный он парень, дай Бог такого каждому еврею.
Я его не перебивал. Игорю-Исааку хотелось поделиться своими радостями и горестями, излить душу – облегчить от всего того, что наслоилось на нее за восемь тяжких лет жизни в стране, которая на поверку оказалась совсем не похожей на ту, куда он из морозного Биробиджана с такими радужными – медицинскими и свадебными – упованиями отправлялся.
– Нет-нет, теперь никуда не поеду, хотя, чего греха таить, раньше не раз грозился собрать манатки и махнуть обратно. В тайгу... к дикому винограду, к черной смородине. Таких ягод в целом свете нет… Каждая ягода, как брошь из черного жемчуга. Леночка отговорила, – сказал он с грустью. – Ну я и остался тут лук чистить и между делом поносить здешние порядки. Я бы, наверно, раньше Гиты отдал концы, если бы не сильнодействующее мое лекарство – сны.
– Сны? – пожал я плечами.
– Да, да, сны. Благодаря им я, можно сказать, не сковырнулся и понял, за что надо ухватиться и какая пора в моей жизни самая лучшая.
– Какая же? Вы меня просто заинтриговали, – сказал я.
– Не ломайте зря голову, – сказал Игорь-Исаак. – Самая лучшая пора в моей жизни – это ночь. Днем я живу на Ближнем Востоке с этим надменным румыном, с этими арабскими террористами, которые взрывают автобусы и обстреливают города, с этими проворовавшимися нашими министрами, а по ночам без всякого билета и багажа переселяюсь отсюда обратно на Дальний Восток, в Биробиджан, в свой совхоз, в тайгу или на подводную лодку 17-17. И я снова молод, у меня даже намека на лысину нет, в моих лохмах можно легко спрятать цыпленка, жива Гита, Леночка с портфельчиком и шикарным розовым бантом на голове спешит в школу. Я поутру с подойником вхожу в хлев, и добродушная Манька тычется в мою грудь своей белой мордой и ласково мычит, как будто приветствует меня и спрашивает по-еврейски: «Ицхак Самойлович, что слышно на белом свете?» И я ей на идише отвечаю: «Двигаемся, Мария Ефимовна, каждый Божий день вперед и только вперед, перевыполняем пятилетку и неуклонно повышаем надои молока, которого почему-то пока нет в наших магазинах...». По вашему лицу вижу, что уже давным-давно надоел своей старческой болтовней, а вы покорно терпите.
– Что вы, что вы!.. Наоборот.
– Как это вам не покажется смешным, во сне я всегда – храбрец, никого и ничего не боюсь. Режу правду-матку в глаза самому высокому начальству области... всем хозяевам и министрам.
– Во сне у всех у нас хватает смелости. Не то, что наяву. Слава Богу, что наши сны еще не научились подслушивать и расшифровывать...
Игорь-Исаак достал из куртки завернутый в полиэтилен бутерброд с сыром и вгрызся в него железными, вставленными стоматологом Ленинского района зубами.
– Извиняюсь, я должен немного перекусить, пока хлеб от жары окончательно не зачерствел, а голландский сыр не расплавился.
– Ешьте на здоровье. Не стесняйтесь.
– Еще раз прошу прощения за болтливость. В моем возрасте перед тем, как замолкнуть навсегда, хочется выговориться. Так уж вышло, что по доброте сердечной вы оказались моей жертвой. Боюсь, что после всего, что я за все эти дни вам наболтал, вы поменяете зеленщика и будете свое «Вольво» катать в какую-нибудь другую лавку.
Лавку Йоси мы с женой не поменяли, отправляемся туда каждую среду, но с тех пор Игоря-Исаака там больше ни разу не встретили.
Когда я спросил вечно улыбающегося Йоси, куда девался его симпатичный работник Ицхак, он только развел своими мускулистыми руками и на доступном мне облегченном иврите добавил:
– Разве спросишь у перелетной птицы, где она завтра совьет свое гнездо? Ицхак, наверно, съехался с дочкой и внуком. А она на севере, в Галилее, сиделкой в доме престарелых работает. Он называл город, но я, честно говоря, забыл.
На низеньком пластмассовом стульчике Игоря-Исаака Шлосберга сидел незнакомый мужчина, с виду его одногодок, в соломенной шляпе и в плотной майке с витиеватой английской надписью на груди «Reachforthesummit!». Тем же длинным остро наточенным ножом он неторопливо, по-профессорски срезал луковые стебли и безумолчно напевал себе под нос старинный русский романс про очи черные и прекрасные. Я стоял неподалеку и следил за движениями его руки, на которой красовался большой вычурный перстень с изображением наяды. Время от времени наши взгляды сталкивались, и я по его бледному, непроницаемому лицу тщетно пытался угадать, кем он был до своего появления на Земле Обетованной и какую пору в своей жизни он считает лучшей: то ли день, который плодит одни заботы и невзгоды, то ли ночь, которая в сновидениях – до утра – отменяет все утраты и невзгоды и возвращает бездомным крышу над головой, а разуверившимся – спасительную веру в то, чему наяву, увы, уже не дано сбыться...
(декабрь 2008–январь 2009)
Примечания
1
Бебехес (идиш) – пожитки.
2
Мишпоха (идиш) – семья.
3
Маме-лошн (идиш) – родной язык.
4
Капут-холим – искаженное от купат-холим (иврит) – больничная касса, здесь – поликлиника.
5
Рак рэга! (иврит) – Минуточку!
6
Гут моргн, тайере… (идиш) – Доброе утро, дорогая…
7
Петух-леуми – искаженное от битуах-леуми (иврит) – национальное страхование.
8
Мацева (иврит) – памятник.
9
Ты думаешь, что мы дикие звери? Чтоб ты таки знал, что мы тут тоже вагон дерьма съели. (идиш)