Страница 29 из 59
Как показали уже первые месяцы работы, Шебаршин был аналитиком от Бога. В этом убедился не только Леонов. И Крючков довольно быстро понял, что имеет дело с профессионалом высокого класса.
Это и определило его последующий быстрый рост: за сравнительно короткое время пребывания в новой должности он получил генеральское звание, а когда весной 1987 года ушёл на пенсию уже хорошо знакомый нам Я. П. Медяник, стал заместителем начальника ПГУ.
В то же время прошедший период ознаменовался для нашего героя не только профессиональным ростом и быстрым продвижением по служебной лестнице. Минувшие годы стали для Леонида Владимировича временем горьких личных потерь.
Омрачился трагедией конец 1983 года. Скончался от тяжёлой болезни его самый близкий друг, разведчик Юрий Васильевич Нефёдов. Этот жизнерадостный, беспредельно добрый, талантливый человек, который для Шебаршина был опорой в тяжёлые минуты жизни, угасал долго и мучительно. Он ушёл из жизни полностью парализованным, лишившимся дара речи.
А буквально через несколько дней последовал новый страшный удар судьбы: в январе 1984 года от приступа астмы скончалась дочь Таня. Ей было всего 19 лет. За год до трагедии она вышла замуж, а умерла, когда её сыну Серёже, внуку Шебаршиных, было всего полтора месяца.
Вскоре последовало ещё одно трагическое событие, которое стало общим несчастьем для большинства советских людей и конечно же для тех, кто олицетворял щит и меч Страны Советов, — смерть Ю. В. Андропова. Шебаршин отмечал, что в разведке его уважали, и он высоко ценил разведку. Будучи председателем КГБ, занимая высочайшее партийное и государственное положение, Андропов поддерживал постоянный контакт с ПГУ.
Леониду Владимировичу в течение 1974–1981 годов довелось побывать у Юрия Владимировича шесть раз. Об этих посещениях он оставил воспоминания:
«Можно представить себе душевный трепет рядового оперативного работника, который идёт на приём к председателю. Ощущение скованности, волнение исчезли сразу же после первого крепкого рукопожатия. Юрий Владимирович, думается мне, обладал даром располагать к себе людей своей безыскусной, абсолютно естественной манерой общения. Коллега разговаривал с коллегой. Его интерес к мнению собеседника был искренним, вопросы задавались по делу, по тем проблемам, которые именно в тот момент требовали выяснения. Андропов допускал возражения, кажется, не прочь был поспорить и охотно шутил.
Он принимал меня накануне и во время моей иранской командировки. „Смотри, брат, — напутствовал он меня перед отъездом, — персы такой народ, что мигом могут посадить тебя в лужу, и охнуть не успеешь!“ Как бы продолжая какой-то спор, Юрий Владимирович предупредил против иллюзий по поводу непрочности и недолговечности власти шиитского духовенства (Хомейни лишь недавно вернулся в Иран). И добавил, что надо внимательно разобраться в потенциале демократического движения: „Думается мне, что перспективы у левых в Иране нет“. Юрий Владимирович оказался прав».
…Жизнь продолжалась.
В 1984 году состоялась первая служебная поездка Шебаршина в Афганистан, за которой последовала длинная череда командировок в страну, в которой ни на минуту не прекращались боевые действия. Думается, что в оценках афганских событий сказалось сложное положение Леонида Владимировича как высокопоставленного сотрудника советской разведки. С одной стороны — чувство долга, высокой ответственности за важные участки работы, связанные с Афганистаном. С другой — негативное отношение к происходящему: всё предприятие, начиная со штурма дворца афганского лидера Хафизуллы Амина и ввода советских войск в Афганистан в декабре 1979 года, он называет авантюрой.
Речь идёт отнюдь не только о просчётах советского руководства, которые, безусловно, были и нанесли ощутимый урон престижу страны. Нетрудно заметить другое: важнейшие внешнеполитические проблемы Шебаршин выводит из контекста холодной войны. Упоминание о ней есть, но упоминание это проникнуто сарказмом: по мнению Шебаршина, мир холодной войны, в котором жили «кремлёвские вожди», вовлекал их «в безвыходные ситуации».
Впрочем, Леонид Владимирович замечает:
«Если учесть общую международную ситуацию 1979 года и менталитет советских руководителей, то их решение вмешаться в афганские дела вполне объяснимо. Американцы терпели неудачу в Иране, и их флот появился в Персидском заливе. Военно-политическая конфронтация между Западом и СССР нарастала. Страхи перед возможностью проникновения американцев в Афганистан были реальными, хотя преувеличенными».
Обращает на себя внимание и изменившийся характер терминологии, к которой прибегает наш герой, и его попытка дистанцироваться от понятия «холодная война», которая, как известно, определяла основное направление, содержание и характер деятельности КГБ на протяжении нескольких десятилетий. Здесь, видимо, сказалось агрессивное воздействие либеральной пропаганды в период перестройки. Либерал-демократы считали холодную войну «навязчивой идеей Кремля», взахлёб славили и до небес превозносили «миролюбие» США, а вкупе с ним — «демократию» и «права человека» по-американски, насаждавшиеся в различных регионах мира огнём и мечом. Кончилось это тем, что авторитет и обороноспособность России её тщеславные правители с «новым мышлением» променяли на «дружбу» с американскими президентами («мой друг Билл»), сомнительные титулы и премии («лучший немец года») или просто на улыбки Маргарет Тэтчер. Афганистан в результате такой «политики» был оккупирован Соединёнными Штатами и превращён в крупнейший плацдарм нарковойны против России. И просто так уходить оттуда американцы, которые ведут войну в Афганистане уже на протяжении второго десятилетия, не намерены.
В позиции Шебаршина по Афганистану видны и некоторые противоречия. С одной стороны, он положительно и, думается, вполне заслуженно оценивает роль Комитета государственной безопасности СССР, который «играл активнейшую роль на всех этапах афганской эпопеи, от организации переворота до вывода войск».
Советники КГБ, рассказывал Леонид Владимирович, учили сотрудников афганской Службы государственной информации (переименованной позже в Министерство государственной безопасности), помогали им разрабатывать и проводить оперативные мероприятия, ставить деятельность СГИ на прочную организационную основу.
Шебаршин выделял одно очень важное направление в этой работе:
«Именно в ходе этого взаимодействия была разработана и практически осуществлялась концепция установления договорных отношений между афганскими властями и вооружёнными формированиями оппозиции. Это была сложная, кропотливая работа, требовавшая детальной осведомлённости о положении дел в стане противника, о взаимоотношениях предводителей отдельных племён, кланов, групп. Отыскивались посредники, которые помогали устанавливать нужные контакты, велись длительные переговоры. В обмен на согласие прекратить огонь оппозиционеры получали продовольствие, деньги, оружие. Договорённости часто нарушались обеими сторонами. Власти нередко не выполняли своих обязательств, оппозиционеры — своих. Война продолжалась по всему Афганистану, но работа СГИ давала существенный результат. Оппозиция не смогла создать единого антиправительственного фронта не только в силу своих внутренних органических разногласий. Усилия ЦРУ США и пакистанской военной разведки, направленные на сплочение оппозиции, уравновешивались усилиями органов государственной безопасности Афганистана, опиравшихся на поддержку КГБ СССР. Военные разведчики устанавливали и успешно развивали отношения со многими лидерами оппозиции, в том числе и с известным Ахмад-Шахом Масудом».
Вместе с тем, когда знакомишься с опубликованными воспоминаниями Шебаршина, создаётся впечатление, что на этом перечень наших позитивных дел в Афганистане и заканчивается. А кроме советников и подразделений КГБ никакие другие службы и организации вроде бы и не имеют права претендовать на положительную оценку своей деятельности.