Страница 21 из 61
Около её руки столпилось четверо-пятеро щенков.
Они облизывали её.
Девочка грубо потрепала одного из них:
— Эй, тебе ведь тоже жарко. Разве нет, сто четырнадцатый?
Ещё пара щенков тёрлись головами и боками, чтобы их тоже приласкали. Об её руку. Об её пальцы.
— Разве я не права?
— ПРАВА.
— Разве я не права?
— ДАЙ.
Вот таким стало ежедневное расписание девочки. Это было последнее по списку из мероприятий её «тюремного моциона». Наблюдение за щенками с номерными бирками, кормление ворованной едой и её монологи на японском, доносившиеся до слуха щенков. Своё недовольство она выражала в полной мере с монотонной интонацией. К этой монотонности щенки быстро привыкли.
Так продолжались её будни, как вдруг порядок был нарушен.
Трагически нарушен. Неизвестно, сколько дней или сколько недель уже продолжалась её скучная жизнь в мёртвом городе. Девочка сама этого не знала. Как и прежде, она не считала дней. Не знала, какой по счёту идёт день с тех пор, как она стала заложницей. «Я в возрасте X, идиоты! Пусть время идёт ко всем чертям!»
И вот что случилось.
Закончился обед. Старуха на кухне готовила джем. Девочка стояла за её спиной. Превратившись в человека-невидимку, наблюдала за наблюдающим.
«Ты понимаешь, Бабка? Ты, возможно, тоже моя заложница».
Однако девочка не сказала этого вслух.
Она пристально наблюдала за кухней, чтобы улучить момент и стащить корм для щенков. Находясь на одной территории со старухой, она ежедневно следила за ней. Ничего больше, только следила. За телом старухи, большим, как бочонок, за толстыми линзами её очков, за продуктами, расставленными на кухне. Овощи и ароматные травы. Свёкла. Укроп. Зелёный лук. Всё это лежало в корзинке. Нет, укроп стоял в стакане. Как будто букет. Греча и пшеничная мука. Масло… подсолнечное масло. Девочка точно знала, что это «подсолнечное масло», потому что на этикетке были нарисованы жёлтые цветы. Кухонная утварь. Котелки. Кастрюли с двумя ручками. Сковородки. Миски. Поварёшки. Ножи.
Для приготовления джема ничего из этого не было нужно.
Для джема она использовала крыжовник и клубнику. Закладывала в банки перемешанные в одинаковой пропорции ягоды и сахар. Очень простой рецепт.
«Клубника, — подумала девочка.
— Разве сейчас сезон для клубники?»
Девочка бродила по большой территории мёртвого города, но нигде не обнаружила ничего, похожего на теплицу. «Может, они собирают ягоды в лесу? Или где-нибудь поблизости есть рынок? Непонятно. И вообще, в какой сезон готовят этот джем? Перед началом зимы? Но ведь в России не бывает ничего, кроме зимы.
И что вообще сейчас за сезон? Чёрт. Я в возрасте X».
Клубника не давала ей покоя.
Разумеется, между девочкой и старухой не завязывалось никаких разговоров. Через несколько минут девочка вышла на улицу. Она покинула кухню, чтобы, как и обычно, побродить по мёртвому городу. Через пару зданий от Дома была бетонная стена, отделявшая город от внешнего мира. В глазах девочки она превращала мёртвый город в тюрьму. Тюремная стена. Неожиданно появились Тётка Первая и Тётка Вторая. Из гаража они выволокли мотоцикл. Это было неожиданно. Они собирались ехать на нём вдвоём. Мотоциклом будет управлять одна из них, то ли Тётка Первая, то ли Тётка Вторая. За продуктами, догадалась девочка. И потом, как и обычно, принялась за свои наблюдения. Однако на сей раз она отказалась от своего метода наблюдения, от «человека-невидимки». Девочка спряталась за зданием. Она думала о клубнике. Она привыкла следить за ними и хотела проверить, в какую сторону они поедут. Собирать клубнику или покупать клубнику? Куда? Тётка Первая и Тётка Вторая открыли внешние ворота. Двустворчатая железная дверь, выход из мёртвого города. Выход. Она никогда не думала о побеге. Хоть это и тюрьма, она никогда не думала о том, чтобы выбраться за пределы стены. Потому что это создало бы ей проблемы. Ну выбралась бы она, а что делать дальше? Есть в лесу грибы, сражаться с медведями, пытаясь изо всех сил выжить? С чего бы ей этим заниматься? Однако в этот момент ей вдруг захотелось взглянуть — а что же снаружи? Тётка Первая и Тётка Вторая сели на мотоцикл. Девочка тихонько приблизилась к ним. Она оказалась в мёртвой зоне, невидимой для женщин, и тихонько перебежала от дороги мёртвого города к краю стены. Оказавшись за самым близким к выходу зданием, она присела на корточки и выглянула. «Клубника, — думала она. — Может, я смогу пробраться вслед за мотоциклом?»
Дверь не хлопнула.
Она не закрывалась на замок.
Девочка решила сама проследить за тем, куда направились Тётка Первая и Тётка Вторая. Она решилась посмотреть, что это за место.
Там лес? Или теплицы? Или рынок?
Она притронулась рукой к дверям, чтобы оказаться по другую сторону бетонной стены. Она просунула в дверь кончик носка.
За её спиной раздался выстрел. От бетонной стены рядом с девочкой отлетел осколок. Остался глубокий след.
Девочка не оглянулась. Не смогла. Всего в нескольких десятках сантиметров от неё пронеслась пуля. Вибрация в воздухе до сих пор отзывалась эхом внутри неё.
Девочку била дрожь.
В неё целились?
Девочка замерла, покрылась мурашками.
К лицу прилила кровь. Она продолжала дрожать, а краска поднималась всё выше и выше, как уровень воды, медленно-медленно, до самых ушей. На её лице появилось новое выражение. Она начала кусать нижнюю губу. Она сильно кусала губы. Она медленно обернулась.
Старуха, которая ещё недавно была на кухне, стояла с ружьём всего лишь в трёх метрах от неё.
— Бабка, — сказала девочка.
Старуха ничего не ответила.
— Значит, ты следила за мной. Выходит, я совсем не «человек-невидимка»?
Из-за толстых стёкол очков невозможно было догадаться, какое у неё выражение глаз, каковы её истинные намерения.
Однако глаза за этими стёклами пристально следили за ней.
— Ну что, Бабка, довольна, напугала меня пушкой? Идиотка, ты что, издеваешься надо мной? Я привыкла к таким штукам. Привыкла больше, чем ваши собаки. Ты что, думаешь, выстрел меня напугает? Не стоит недооценивать дочку якудза, — бросила она ей в лицо.
Однако девочка обмочилась.
Между ног на джинсах проступало мокрое пятно. Она это заметила.
Она поняла, что и старуха могла это заметить. Поэтому так и сказала прямо в лицо старухе, которая до сих пор не меняла стойки, грозя вновь выстрелить:
— Чёрт… Когда-нибудь я пырну тебя, Бабка. Ты же человек с воли.
Через десять с небольшим минут девочка вернулась в свою комнату и переоделась. Она поменяла нижнее бельё. Бросила описанные джинсы. Вместо них натянула выданные старухой запасные штаны. Она впервые надела их. Это ведь бедняцкие штаны. Она сердилась, ненавидела их. «Вы что, издеваетесь надо мной? Вы чего, на меня детскую одежду решили напялить? Вы понимаете, что эта плебейская одежда отличается от той, что я только что бросила? Это были джинсы „Гуччи“. Модная марка. Поэтому я ни разу не снимала их, даже ни разу не постирав. Это были мои любимые потёртые джинсы, „Гуччи“».
Она сделала в них пи-пи.
Девочка переживала. Её охватило непередаваемое чувство стыда.
Она надела пальто. Шапку. Укуталась в тёплую одежду, замаскировавшись под «типичного русского ребёнка», словно бы хотела извне прикрыть бурю своих эмоций. Она стала похожа на монголоида из малых народов Сибири. Но внутри бурлила японская речь, японская брань, сочащаяся ядом. Она уже больше не могла это контролировать. Для того чтобы выпустить наружу свои чувства, ей нужны щенки.
Те самые щенки.
Номер 44, номер 45, номер 46, номер 47, номер 48, номер 113 и номер 114.
Огромная клетка. Стоять перед этой клеткой — часть её дневного расписания.
Однако во второй половине дня щенков выпустили из клетки. Девочка догадалась, что произошло.
Три или четыре дня назад ход событий изменился. В трагически изменившейся последовательности её рутинного «тюремного моциона» была проложена скрытая линия. Щенков ещё не начали дрессировать. Но их вывели из клетки и отвели на площадку на очень короткое время. Старик наблюдал за их пригодностью. Есть ли в них прирождённый бойцовский дух? Как они отреагируют на стрельбу? А на пороховой дым? Это был своего рода вступительный экзамен. В следующем туре они играли с мячом. Всё это предшествовало базовой тренировке.