Свет

Кэрни не выходил из номера, смотрел телевизор, выключив звук (эту привычку он перенял от Брайана Тэйта), или слушал местную радиостанцию, которая специализировалась на музыке 1980-х. Ему нравилась такая музыка, потому что, слушая ее, он чувствовал себя умиротворенным, полусонным. Затем однажды вечером включили старую песню Тома Уэйтса «Поезд в даунтаун».[20]

Ему эта песня никогда не нравилась, но первый же аккорд резко отшвырнул его к воспоминаниям о более ранней версии себя самого, и на Кэрни накатило смешанное с ужасом изумление. Он понять не мог, как так вышло, что он дико постарел, как очутился в номере незнакомого мотеля, как пересекся с женщиной старше себя, которая лишь искоса поглядывала на него и усмехалась, стоило ее тронуть за плечо. У него из глаз брызнули слезы. В следующий миг смятение схлынуло, но не оставило его, а принялось хищно рыскать вокруг, и он это понимал, признавал за собой вину, что поддался ему. Теперь оно следовало за ним неотступно, как Шрэндер. Отныне оно всегда будет выжидать возможности накинуться на Кэрни. В каком-то смысле оно и было Шрэндер; это чувство глодало его в любую свободную от дел минутку. Поэтому на следующее утро он проснулся раньше Анны и поехал на «понтиаке» в Бостон.

Там он купил камкордер «Сони». Некоторое время истратил в поисках садовой проволоки в пластиковой обмотке, но поварской нож из углеродистой стали нашел без труда. Повинуясь минутному импульсу, посетил Бакен-Хилл, где разжился парой бутылок «Монраше». Возвращаясь к машине, постоял на южном берегу бассейна Чарльз-ривер, глядя вдаль на Массачусетский технологический, затем, так же импульсивно, позвонил Брайану Тэйту. Ответа не было. В мотеле он обнаружил, что Анна сидит голая на постели, поджав ноги, и плачет. Десять часов утра, а она уже все стены и двери успела записками завесить. «Почему ты в гневе? – прочел он. – Никогда не делай больше, чем можешь». Записки напоминали бакены, поставленные плохим лоцманом, который даже в знакомых проливах запросто потеряется. Из ванной слабо пахло блевотиной; этот запах Анна пыталась заглушить, разбрызгивая вокруг духи. Казалось, она еще похудела. Он обнял ее за плечи.

– Ну-ну, веселее, – произнес он.

– Ты бы мне хоть сказал, куда мы направляемся.

Кэрни показал ей камеру.

– Глянь! Пошли на пляж.

– Я с тобой не разговариваю.

Но Анна любила сниматься. Остаток дня она бегала, сидела, каталась и позировала на фоне моря, пока морские птицы летали над мелководьем или зависали над пляжем, точно воздушные змеи, а белоснежный песок ослепительно сверкал в прибрежном свете.

– Дай я гляну! – настаивала она. – Дай мне посмотреть!

И заливалась смехом, глядя, как по маленькому монитору плывет поток картинок, подобных драгоценностям. Она бы не стала их смотреть на телеэкране. Нетерпеливая, как подросток: жизнь не позволила ей задержаться в этом возрасте, и, как Анна иногда намекала, это стало ее личной трагедией.

– Ты кое-чего не знаешь, – сказала она. Они присели отдышаться на дюну, и Анна поведала ему легенду о морском чудовище с Мэнн-Хилл.

Ноябрь 1970-го. Три тысячи фунтов гниющей плоти вышвырнуло морем на массачусетский песок. Толпы зевак подтягивались туда весь следующий день, на лодках из Провиденса и по берегу из Бостона. Родители, встревоженные видом пузырчатых плавников, смотрели за детьми в оба. Дети носились туда-сюда и подбегали к туше совсем близко, сами себя пугая. Но груда мяса уже успела основательно разложиться и не поддавалась идентификации, хотя по костной структуре было похоже, что это плезиозавр. Ученые впоследствии пришли к выводу, что находка представляла собой лишенные экзотики останки банальной акулы. В итоге все разошлись, но споры в округе не утихали уже тридцать лет.

– Готова побиться об заклад, – промурлыкала Анна, прислонясь к груди Кэрни и подзуживая его снова обхватить ее за плечи, – ты этого не знал! Хотя наверняка скажешь, что знал.

Зевнув, она взглянула через залив; сумерки расползались по морской глади, как тонкая окисная пленка по ртутному пузырю.

– Я устала, но это приятная усталость.

– Тогда ступай в постель пораньше, – ответил он.

Тем вечером она выпила почти все вино, много смеялась и стянула одежду, а потом неожиданно уснула на кровати. Кэрни прикрыл ее одеялом, задернул занавески из клетчатой ткани и подключил камеру к телевизору. Выключив свет, он некоторое время бесцельно просматривал отснятые на пляже кадры. Потер глаза рукой. Анна вдруг всхлипнула во сне и проговорила что-то неразборчивое. Последние снимки с камеры, зернистые из-за недостаточного освещения, демонстрировали Анну в углу комнаты. Она успела расстегнуть пуговицу на джинсах. Груди уже оголила, полуобернулась, словно услышав что-то от Кэрни; глаза широко раскрыты, губы влажные, но устало-покорные, будто она уже знала, какая участь ей сегодня уготована.

Он остановил прокрутку, отыскал ножницы и отрезал два-три витка проволоки из купленного нынче утром мотка. Он положил их рядом с собой на столик. Разделся, вынул кухонный нож из пластиковой упаковки, отдернул одеяло и взглянул на нее. Анна лежала, свернувшись клубочком и обхватив рукой колени. Спина и плечи у нее были тонкие, как у девочки, совсем без мускулатуры, позвонки выпирали, придавая ей уязвимый вид. Лицо в профиль казалось заостренным, изможденным, будто даже во сне Анна не могла отрешиться от основополагающей загадки собственного бытия. Кэрни встал над ней, с шумом выдохнул через стиснутые зубы, испытав прилив гнева на все то, что его – и ее – сюда привело. Он уже собирался взяться за дело, но подумал, что лучше подбросить кости Шрэндер, просто для надежности.

Она, верно, услыхала, как они катятся по столику у кровати: когда он обернулся, она лежала с открытыми глазами и смотрела на него, вялая после сна, с капризным выражением на лице, а дыхание кисло отдавало вином. Глаза ее обежали нож, проволоку и восставший член Кэрни. Не сообразив спросонья, что происходит, она притянула его к себе одной рукой и попыталась повалить на себя.

– Ты меня сейчас трахнешь? – шепнула она.

Кэрни со вздохом покачал головой.

– Анна, Анна, – протянул он, пытаясь вырваться.

– Знаю, – ответила та изменившимся тоном. – Я всегда знала, что ты так со мной поступишь рано или поздно.

Кэрни осторожно высвободился и положил нож обратно на столик.

– Встань на колени, – прошептал он. – На колени.

Она неловко приподнялась и встала на колени. Вид у нее был сконфуженный.

– Я панталоны не сняла.

– Тсс.

Кэрни привлек ее к себе. Она шевельнулась в его объятиях, что-то пробормотала, у нее между ног тут же повлажнело.

– Войди в меня! – требовательно произнесла она. – Я хочу, чтоб ты тоже кончил!

Кэрни помотал головой. Он продержал ее в этой позе, в тихой ночи, до тех пор, пока Анна не зарылась лицом в подушку, устав сдерживаться. Потом откупорил бутылку вина, налил ей половину бокала и лег рядом посмотреть телевизор. Сначала Анна на пляже, потом Анна раздевается, а камера медленно ползет вдоль ее тела – вниз по одной стороне, вверх по другой; затем она заскучала, и включились новости Си-эн-эн. Кэрни включил звук как раз вовремя, чтобы услышать:

– …Тракт Кефаучи, названный в честь первооткрывателя.

По экрану пронеслись изображения космического объекта непонятной природы в неестественной палитре цветов. На вид ничего особенного. Вуаль розоватого газа с игольным ушком ослепительного света посредине.

– Как красиво! – В голосе Анны слышалось близкое к шоку изумление.

Кэрни, внезапно облившись потом, выключил звук.

– Порой я думаю, что все это чепуха на постном масле, – сказал он.

– Но как красиво! – повторила она протестующе.

– Оно на самом деле не так выглядит, – пояснил Кэрни. – Оно вообще никак не выглядит. Это не более чем картинка с рентгеновского телескопа. Набор чисел переведен в визуальный канал. Ты оглянись, – продолжил он уже тише, – в мире все так. Нет ничего, кроме статистики.

20

«Downtown train».