Дорога соли

Я покраснела.

— Простите, я этого не знала.

— А чем вы занимаетесь, Изабель, когда не в отпуске и не падаете со скал в пропасти?

Я стала объяснять, что такое корпоративный бухгалтер по налогообложению. Мало-помалу меня охватывало чувство глубочайшего и всепоглощающего стыда, которого я никогда еще не испытывала по поводу своей работы. Прежде я гордилась тем, что у меня было полно солидных клиентов, гордилась своим знанием налоговых процедур и всяких лазеек, усердием в работе, образованностью, хитростью и умением ловко обделывать делишки. Объясняя Таибу суть работы, которой занималась почти двадцать лет, я чувствовала все большее отвращение к себе и к миру, в котором жила и частью которого являлась.

— Вот этим, значит, я и занимаюсь, — наконец устало произнесла я. — Помогаю жирным котам избегать уплаты налогов правительству, которое старается улучшить жизнь всего остального населения. На эти деньги можно было бы оплатить льготы для бедняков, бесплатное отопление для престарелых, построить школы, больницы…

— Жирным котам, говорите? — перебил он меня.

В пылу своего монолога я сбилась и вставила английское выражение там, где не знала, как сказать по-французски.

— Les gros chats, — перевела я и увидела, что он еще больше смутился.

Я попыталась еще кое-что добавить, объяснить, но Таиб тут же заявил:

— Ah, les rats dans un fromage! Жадные, те, кто не хочет делиться с другими.

«Как крысы в сыре». Я хмуро кивнула. Да, это хорошее выражение для жадных, аморальных людишек, живущих за чужой счет. Как крысы в стаи, они сбиваются в свои корпорации, на одну из которых я работаю. Я поняла, что уже довольно давно испытываю подспудное негодование по поводу всех этих пронырливых, самодовольных деловых людей в костюмчиках, приобретенных на Сэвил-роу,[58] с ослепительными улыбками, над которыми поработали самые дорогие дантисты. Они выходят возле наших офисов из сверкающих лаком лимузинов, за рулем которых сидят личные шоферы. Их безликие транснациональные компании бодренько и с удовольствием копают, сверлят недра стран третьего мира, а потом с песнями вывозят все, что добыли. Их социальная совесть, похоже, была удалена еще с самого рождения в какой-нибудь дорогущей частной клинике. Все эти капитаны индустрии, которые за очень приличное жалованье и, всякие бонусы, в несколько сотен раз превышающие среднюю зарплату по стране, дали мне работу, использовали меня. Я искала и находила для них скользкие лазейки в налоговом законодательстве, через которые они могли бы скрыть свои доходы. Стоило мне всего на несколько недель уехать, как я вдруг серьезно призадумалась, смогу ли туда вернуться. Когда до меня дошла эта мысль, мне стало очень даже не по себе.

Мы все ехали и ехали, иногда обгоняя пыльные грузовики с брезентовым верхом, наматывали километры дороги в окружении безводной суровой пустыни, миновали совершенно безобразный современный городишко Тата и контрольно-пропускной пункт в Тиссинте. Здесь Таиб провел несколько тягостных минут, так как нужно было предъявить документы на транспортное средство, мой паспорт и удостоверения личности на себя и Лаллаву, рассказать о том, куда и зачем мы едем, ответить на множество посторонних и глупых вопросов. Перед самым Фоум-Згидом Таиб свернул на какую-то грунтовку, где не было никакого указателя. Скоро автомобилю пришлось подтверждать свое звание настоящего внедорожника. Таиб включил в работу обе оси, чтобы справиться с выбоинами, похожими на воронки от бомб, и множеством булыжников. Пыль теперь была повсюду. Мы продолжали наш путь, трясясь по изрезанной колеями дороге так, что у меня во рту стучали зубы. Я боялась прикусить язык и благодарила Бога за то, что у меня довольно маленькая грудь, которую к тому же поддерживал хороший бюстгальтер.

Я обернулась назад, коснулась руки Лаллавы и спросила, употребив одну из фраз, которые мне удалось подцепить за последнее время:

— Labes?

— La bes, la bes, — ответила она, блаженно улыбаясь.

После одного особенно тряского участка я озабоченно взглянула на Таиба.

— Это надолго? Будет когда-нибудь наконец нормальная дорога?

Он скосил на меня глаза, отвернулся и пробубнил:

— А вы думали, что в пустыне к вашим услугам будет автострада?

— Нет, конечно, но… — Я почувствовала себя глупо и замолчала.

— Не беспокойтесь, я знаю куда ехать, хотя дорога не для туристов, это точно.

— Здесь вообще люди ездят хоть когда-нибудь? Наверное, легко заблудиться, потеряться… или машина может сломаться.

— Да, — весело ответил он. — Такое случается постоянно. Некоторые думают, что Сахара — это им игрушки. Пусть знают, что это не так, поделом.

— Что же происходит тогда?

Таиб не отрываясь смотрел на дорогу, но я видела, что он усмехнулся как-то по-волчьи.

— Как что? А вы разве не заметили, сколько здесь кругом валяется костей?

Он кивнул головой влево, и я увидела там низкорослое деревце, пробившееся сквозь камень и песок, а под ним…

— Ой, что это там?

Охваченная ужасом, я присмотрелась, но не сразу догадалась, что это ветки, опавшие и выбеленные солнечными лучами. Таиб несколько минут беззвучно смеялся, глядя на дорогу. Придя в себя, я стала наблюдать за тем, как он уверенно работает рукояткой переключения скоростей, и обратила внимание на движения его мускулистой руки с гладкой и смуглой кожей, поросшей курчавыми черными волосками. При этом я почувствовала удовольствие, хотя и непрошеное. Как правило, я терпеть не могла ездить в машине пассажиром, да и вообще чувствовать над собой чью-то власть. Что это со мной такое? Неужели это Таиб, человек, которого, казалось, не способно смутить ничто на свете, а уж тем более тот факт, что он везет в своей тачке в Сахару двух женщин, одна из которых вот-вот помрет, а другая — иностранная туристка с вывихнутой ногой?.. Неужели это он своей непринужденной уверенностью в себе и спокойной энергией произвел во мне такую перемену? Или что-то стало меняться глубоко внутри моей персоны?

Мои чувства можно было сравнить с окружающим нас совершенно диким пейзажем, который резкими скачками прыгал за окнами автомобиля. Мне казалось, будто я сейчас болтаюсь в каком-то подвешенном состоянии, между цивилизацией и дикой пустыней, между тем, что мне хорошо известно, и неизвестностью, не вполне беспомощна, но и не могу управлять ситуацией.

Но очень скоро размышления мои были прерваны. Я вдруг заметила, что стрелка уровня бензина в баке дрожит совсем рядом с красным делением.

— Таиб! У нас бензин почти на нуле!

Он искоса сверкнул на меня глазами. Мой испуг его нисколько не тронул.

— Знаю.

— Может, лучше развернуться и поискать, где заправиться?

— Нет нужды.

Нет нужды? Мы что, дальше полетим по воздуху или пешком пойдем? Широко раскрыв глаза, я смотрела на каменистую пустыню, раскинувшуюся до самого горизонта. Везде одно и то же. Позади, у самой черты, где небо сливалось с землей, далекой голубой дымкой виднелось плато, по которому мы проехали. По обе стороны бесплодная, усеянная камнями земля, лишь кое-где торчат огромные обломки голой скальной породы. Впереди, где-то в дрожащем раскаленном мареве, — плоская дикая равнина, переходящая в бледное небо. Я смотрела на эту мертвую, покрытую камнем бесконечность, где не за что глазу зацепиться, и не находила ни пятнышка жизни, одни только камни да пыль до самого горизонта. Я подумала, что некогда, тысячелетия назад, отсюда схлынуло бескрайнее море, дно которого оказалось теперь под жгучими лучами солнца. А стрелка на приборе клонилась все ближе и ближе к красной черте.

Прошло какое-то время, и Таиб вынул из кармана на дверце мобильный телефон, потыкал пальцами в кнопки и принялся с кем-то разговаривать. Современный мир протянул свои длинные пальцы и сюда, как бы насмехаясь над самим понятием «пустыня». Как существо, порожденное этим миром, я должна была успокоиться. Помощь можно найти вот так, простым нажатием кнопок. Мне вспомнилась история про альпинистов, которые попали в беду на Эвересте и просто позвонили и вызвали службу спасения. А вот теперь выходит, что и Сахара не так уж недоступна. В душе я даже почувствовала некое разочарование, словно меня лишили единственной возможности пережить опасности, преподносимые настоящей пустыней.

58

Сэвил-роу — улица в центре Лондона, знаменитая своими ателье мужской одежды.