Страница 152 из 196
Полыхает пожар. Пламя скачет по полке, на которой лежит почерневшее тело. Пальцы на ногах и руках обуглились. Со свистом лопаются глазные яблоки. Потрескивает, запекаясь, кожа. Под потолком, вперемешку с угаром, висит сладковатый запах прожаренного мяса. Кажется, что всё кончено. Однако пожар просто царит, вне времени и пространства. А тело содрогается в конвульсии, пытается подняться, хватаясь чёрными пальцами за раскаленную добела стену. Пустые глазницы излучают мрак, с приоткрывшихся губ слетает серый пепел, на пол сыплется бахрома сгоревших волос. Человек манит к себе, учит: «Не верь им. Чему бы они тебя ни учили! Чего бы ни обещали... Всё это – ложь! А истина тут, в плазме!» Пламя становится выше. Оно словно питается слетевшими с почерневших губ словами. Оно заполняет собою весь проход, скачет по соседним полкам, словно кого-то ищет. Да, оно ищет уверовавших в правду последних слов. Оно ищет новое топливо. В угоду истине.
Седьмой проход...
Белый кролик, ростом с человека, потрошит пойманного охотника больничным скальпелем. Бедняга – в сознании, но такое ощущение, не чувствует боли. Он словно под анестезией, вынужденный бороться лишь с собственным страхом – ведь рано или поздно, наступит конец. Но конец всё не наступает, а кролик входит в раж – ему нравится, когда всё так: охотник и жертва поменялись ролями. Он вынимает когтистой лапой человеческие внутренности, не задумываясь, пихает их в клыкастую пасть, медленно пережёвывает, как истинный гурман. Мех на груди принимает бордовый оттенок, что только лишний раз подчёркивает контраст творящегося безумия. Кролик, видимо, наелся до отвала, хочет пить. Он выдвигает из-под полки медный таз и приподнимает безвольного охотника за ворот куртки. Из выпотрошенного живота льётся вязкая кровь. Глаза бедняги закатываются, но кролик тут же встряхивает свою жертву – нет, он хочет, чтобы та оставалась в сознании до последнего кусочка... и даже после завершения банкета, перевариваемая в желудке. Таз наполняется до краёв. Кролик довольно улыбается и откидывает охотника прочь. Хватается обеими лапами за таз, отрывает от пола и жадно пьёт, будто утомившийся мясник.
Восьмой проход...
На полу в конвульсиях извивается человек. Потом замирает, читает что-то вслух по памяти. Хотя скорее просто бредит. Руки обрублены по локоть, тело укутано в грязную ткань на вроде мешковины. Глаза закатились, на лбу выступила испарина, шея согнута под неимоверным углом – ещё пара градусов и непременно сломается! Босые пятки упираются в дверной косяк, об который ломаются ногти. Вены на ногах вздуты, внутри них отчётливо угадывается некое постороннее движение, – словно извивающиеся нити. Человек выгибает спину, кричит не своим голосом, пытается культями сорвать с себя мешковину и расцарапать грудь. Не получается. Правый глаз лопается. Человек замирает, не понимая, что именно произошло, а из кровоточащей глазницы выползает длинный червь: медленно, размеренно, точно хозяин апартаментов на променаж. Он ползёт по липкой от пота коже лица, по пути «заглядывает» в нос и скрывается целиком между приоткрытыми губами. Человек давится. Его начинает тошнить, причём не пищей, а сгустками крови. Эти сгустки шлёпаются на пол и дико верещат, спеша поскорее ускакать в тёмный уголок, будто выводок лягушат – в топь. Человека снова душит судорога. Он сжимается в позе эмбриона. Тянет трясущиеся культи к животу. Затем начинает часто-часто сучить ногами, в попытке оттолкнуть что-то невидимое от себя. Мешковина в районе гениталий темнеет. Начинает зловеще трещать. Рвется, порождая на свет гибрид рыбы и птицы. Беззубая голова, молча, открывает рот. Вращаются затянутые плёнкой глаза. Хлюпают остатками крови жабры. Наточенные плавники перерезают последние нити, что оплели когтистые лапки и оперение хвоста. Существо расправляет уродливые крылья и начинает неумело носиться по проходу, жутко вереща и натыкаясь на всё подряд. Человек переводит дух, но буквально сразу начинается новая пытка: из-под кожи на ногах и культях лезут белые личинки. Они тут же сворачиваются в колечки и раскатываются по углам, словно горох. Человек снова кричит. Снова. Снова. И снова.
Девятый проход... Последний.
В открытое настежь окно дует пронизывающий ветер. По заиндевелым стенам стучат крупицы града. Рикошетят во всех направлениях, порождая непереносимый треск. Пол и полки устланы искрящимся снегом. Под потолком вниз головой раскачивается обнажённое человеческое тело, подвешенное на двух крюках. Монотонно поскрипывают цепи, холодный металл впивается в плоть между рёбер. На синюшном лице застыла маска вечной боли. Крупицы града пронизывают тело насквозь не оставляя при этом видимых следов: просто проникают внутрь, даруют боль и вырываются наружу, стремясь поскорее повстречать на пути твёрдую поверхность, дабы повторить цикл. Во тьме под столом покосился маленький снеговик с корягой вместо носа. Нарисованные чёрной сажей губы ехидно улыбаются. Ветки-руки тянуться к телу, выводя на спине какой-то неведомый узор. Резонанс созвездий. Координаты Бездны. Молитву Тьмы. И Тьма нисходит в открытое окно. У подвешенного стекленеют глаза, хотя он и не видит то, что застыло за спиной. Но он видит тень, что отбрасывают крылья. Он слышит Хаос внутри своей головы, в которой больше нет сознания. Он ощущает «трансформацию»... Он смиренно молчит. Он давно принял всё, как есть.
Яська уткнулся лбом в дверь тамбура и замер, не зная, как быть дальше. Робко оглянулся. Проводник в капюшоне навис, точно голодный коршун. Блеснула наточенная сталь. Маска скелета дрогнула. Прошуршали слова:
- Вы до какой станции? Предъявите билет. А то с «зайцами» у нас строго.
Яська чуть не осел. Пролепетал, силясь не потерять сознание:
- Как я вас понимаю?
- Я прижилась на вашей стороне. Командировка.
Яська уткнулся спиной в дверь. Змеи под ногами принялись неистово извиваться, так и норовя повалить с ног – только сейчас Яська понял, что это кишки. Коридор наполнился жуткими стонами; они словно обитали тут вечно, не в силах бежать.
«Куда идёт этот поезд? Куда ведут проложенные в вечности рельсы? Где расположен пункт назначения всего этого прибежища мук и страданий?!»
«Там, за гранью действительности, – леденящая мысль из девятого прохода всколыхнула кричащее от обретённого ужаса сознание. – Ясь, а Ясь, каково бытие, когда тебя считают противной козявкой? Когда к тебе относятся не как к чему-то рациональному, что рано или поздно настигнет, а как к засевшему в голове мифу? Когда тебя просто игнорируют, наперекор всему? Ну же, ответь, ведь ты обладаешь душой, а значит, обладаешь чувствами. Кому, как ни тебе, определять истину?!»
Внезапно опора за спиной пропала. Яська взвизгнул и повалился с ног. Однако его кто-то удержал, не позволив рухнуть на колени перед лицом услужника Тьмы. Яська попытался оглянуться, но не смог – скрюченная поза серьёзно ограничивала движения. Он мог только неловко трепыхаться всем телом, будто пойманная курица, в надежде вывернуться из цепких рук мясника. Справа, в туалете, улыбнулся полосатый кот в цилиндре, что дремал на рукомойнике. Он знал про Яську всё, а потому гнусаво зашипел, вращая зелёными глазами.
- Да не ёрзай ты! – проорал в ухо Колька и потащил обмякшего Яську к открытой нараспашку двери.
38.
Они буквально кубарем выкатились из тамбура и распластались на холодной платформе, силясь отдышаться. Яська смотрел на мерцающие созвездия. Те словно чего-то ждали, а может просто насмехались, уверенные в том, что их не достать. Хотя так и было в действительности, если только там, куда следует поезд, не дозволено коснуться руками звёзд, или и вовсе стать одной из них.
Хлопнула, закрываясь, дверь. Задребезжало треснутое стекло. В полумраке прозвучал протяжный гудок, похожий на стон мученика.
- Тимка!
Яська, в ужасе, обернулся.
Тимки нигде не было. У стены осталась лишь небольшая лужица чего-то тёмного и зеленая заколка в грязи. Колька крутил головой из стороны в сторону, скакал тревожным взглядом по стенам, заглядывал под вагоны, – но тщетно. Тимка словно растворилась в голубоватом мареве, что источали зловредные созвездия.