Страница 13 из 48
— Инспектор Веймаут?
— О! Единственный раз в жизни он согласился унизиться до переодевания. Представьте себе очки и шарф, прикрывающий лицо до самого носа, прибавьте к этому огромных размеров пальто и астматический кашель — и вы получите точный портрет некоего мистера Джонатана Мартина, постояльца из комнаты номер двести тридцать девять.
Услышав подобное описание, я невольно улыбнулся.
— Номер двести тридцать девять — двухместный, — продолжал Смит, — и вечером к мистеру Мартину присоединится его друг.
Встретив вопросительный взгляд Найланда, я понимающе кивнул.
— И какая же роль отведена в этом деле мне?
— Мы с вами инсценируем отъезд из города сегодня вечером, — сказал Смит. — Но, действуя в соответствии с моим планом, вы сможете незаметно остаться в номере. Таким образом, у нас будет один наблюдатель непосредственно в комнатах и два — снаружи.
— Но наивно предполагать, — недоверчиво произнес я, — что какой-нибудь член Желтой организации решится на серьезные действия в таком крупном отеле, как «Нью-Лувр», в самом центре Лондона.
Кончив разжигать трубку. Найланд вытянул вперед руки и посмотрел мне прямо в лицо.
— Неужели Фу Манчи никогда прежде не совершал насилия и убийств в самом центре Лондона? — резко спросил он.
Этих слов оказалось достаточно. Вспомнив некоторые страшные эпизоды из прошлого (один из которых имел место менее чем в тысяче ярдов от бара, где мы находились сейчас), я понял, что сморозил глупость.
Затем были сделаны все необходимые приготовления, включая визит в Скотланд-Ярд, и с наступлением сумерек мы начали приводить в исполнение план Смита — сложный и простой одновременно (пусть это и звучит парадоксально).
Пелена тумана по-прежнему окутывала Лондон, и, направляясь к нашему номеру, мы с другом видели дрожащую желтую дымку, плавающую в свете лампы в тупике коридора. По предположению Смита, за нашими комнатами велось наблюдение через специальное устройство в потолке, но я не мог понять, как это могло делаться без ведома администрации отеля. В соответствии с планом, Смит выключил свет в гостиной за несколько секунд до того, как выйти из номера. У самой двери он помог мне скинуть яркое клетчатое пальто и, перебросив его через руку, вышел в коридор.
Когда дверь захлопнулась, я услышал громкий голос друга:
— Скорее же, Петри! Наш поезд скоро отходит!
Следователь Картер из Нью-Скотланд-Ярда присоединился к Смиту у порога нашего номера и теперь, закутанный в мое дорожное пальто, спешил за ним по коридору прочь из отеля. Фигурой и чертами лица Картер несколько напоминал меня, и я не сомневался, что эта хитрость введет в заблуждение любого человека, следящего за нашими передвижениями.
Некоторое время я стоял в темноте, прислушиваясь к удаляющимся шагам в коридоре. Чувство одиночества и надвигающейся опасности охватило меня. Я знал, что инспектор Веймаут внимательно наблюдает за нашим номером из-за двери напротив; знал, что у него находится ключ Смита и что в течение нескольких секунд он придет на помощь по первому же моему зову.
Тем не менее перспектива длительного дежурства в тишине и темноте не повергала меня в восторг: я не мог курить и тем более шуметь.
Как мы условились, я осторожно снял ботинки, столь же осторожно пересек на цыпочках гостиную и опустился в кресло. Там я решил дожидаться прибытия друга мистера Джонатана Мартина.
Он появился, когда часы пробили одиннадцать. В мертвой тишине я услышал сначала шорох одежды и шум шагов, свидетельствующие о приближении нового постояльца, потом — стук в дверь напротив и приглушенный голос Веймаута: «Войдите!» Дверь распахнулась, и до меня донесся простуженный кашель.
Странный надтреснутый голос, в котором тем не менее я узнал голос Смита, воскликнул: «Привет, Мартин! Как ваш кашель, не лучше?»
Потом дверь номера снова закрылась, шаги носильщика стихли вдали — и мертвая тишина, особая тишина, которая приходит с туманом, воцарилась на верхних этажах «Нью-Лувра».
ГЛАВА XII
НОЧНОЙ ГОСТЬ
Первый час дежурства — напряженного ожидания, вглядывания и вслушивания в тишине и темноте — прошел ужасно. С каждой истекшей четвертью часа, отбиваемой далекими лондонскими часами, тревога моя росла все больше. Воображение мое населяло тихие комнаты номера крадущимися фигурами убийц и рисовало ужасные желтые лица на занавесях и желтые руки, тянущиеся ко мне то из одной, то из другой темной щели.
Десятки раз я нервно вздрагивал, когда мне слышались почти бесшумная поступь босых ног по полу за моей спиной и затаенное дыхание неведомых злоумышленников.
Но поскольку не происходило ничего подтверждающего обоснованность моих страхов, тревога постепенно улеглась. Я осознал вдруг, что сижу, судорожно вцепившись в ручки кресла и нервно напрягшись всем телом. Приблизительно в футе от меня находилось раскрытое окно с опущенной шторой. Но глаза мои настолько привыкли к темноте, что я мог отчетливо видеть желтоватый прямоугольник окна и — хоть и очень смутно — некоторые предметы обстановки гостиной: большой мягкий диван у стены, абажур над головой и стол с тулун-нурским сундуком на нем.
В комнате висела туманная дымка, и воздух становился сырым и влажным, поскольку электрический обогреватель мы выключили несколько часов назад. Снаружи доносилось очень мало звуков: два или три раза какие-то постояльцы прошли мимо по коридору, направляясь к своим номерам. Но большая часть комнат на этом этаже пустовала.
Правда, с набережной и реки внизу через длительные промежутки времени доносился еле слышный гул моторов и приглушенный звон колоколов. Где-то вдали раздавались туманные сигналы и пронзительные свистки паровозов.
Я решил пройти в свою спальню и, рискуя произвести некоторый шум, все-таки прилечь на кровать.
Я медленно и осторожно поднялся с кресла и привел задуманное в исполнение. Несмотря на то что в горле у меня страшно пересохло, я дорого бы дал за возможность покурить, да и любой напиток показался бы мне нектаром богов. Но, хотя надежды (или страх) на встречу с незваным гостем почти покинули меня, я решил все-таки придерживаться установленных правил игры, поэтому не закурил и не налил себе выпить, но осторожно растянулся на покрывале и, сказав себе, что за нашим таинственным сокровищем можно с таким же успехом следить и из спальни… погрузился в глубокий сон.
Ни одно из испытанных мной в жизни ощущений не могу сравнить по силе с диким, всепоглощающим ужасом, какой я испытал, открыв глаза.
Разбудило меня резкое сотрясение кровати — она дрожала подо мной, словно под зданием отеля происходили подземные толчки. Я рывком сел, в самый миг пробуждения осознав свою оплошность… Вцепившись руками в покрывало по обе стороны от себя, я сидел и смотрел, смотрел не отрываясь… на нечто, стоящее в изножье кровати и в упор глядящее на меня.
Я знал, что заснул на посту, и был уверен, что полностью пробудился теперь, однако я отказывался признать представшую моему взору картину чем-либо иным, кроме как плодом воображения. Я отказывался верить в фактическое, физическое сотрясение кровати, ибо, находясь в здравом рассудке, не мог допустить, что происходящее имеет какое-то отношение к реальной действительности. Но увидел я (хотя и не поверил собственным глазам) следующее.
Жуткое белое лицо, влажно блестевшее в слабом, отраженном свете из гостиной, склонилось ко мне над спинкой кровати с безумным нечленораздельным лепетом. Дрожащими руками это кошмарное порождение бреда, проникшее туда, куда не мог проникнуть незамеченным простой смертный, вцепилось в спинку кровати, отчего последняя мелко тряслась и тихо дребезжала…
Сердце мое дико подпрыгнуло в груди, потом словно перестало биться и стало холодней льда. Все тело окоченело, и волосы на голове зашевелились. Я почувствовал, что сойду с ума, если не закричу!
Ибо сие влажное белое лицо, вылезающие из орбит глаза, бессвязный, сбивчивый лепет и дрожь, безостановочная дрожь кровати, передающаяся от трясущихся, судорожно сжатых на ее спинке рук неведомого гостя, существовали в действительности, отказывались исчезнуть, словно дурной сон, настаивали на своей несомненной физической ощутимости, являлись объективной реальностью.