Страница 9 из 66
— Мне надо на работу… — крикнула Ималда, понимая, что дверь он не откроет. — Я здесь работаю… На кухне…
Мужчина небрежно махнул рукой, показав направо — рука была облачена в белую прилегающую перчатку — и снова скрылся.
Ималда направилась за угол. Тут была стоянка, которую она еще недавно видела через окно вестибюля, только теперь стоянку заполняли легковые машины, все время подъезжали и подъезжали «Жигули» и загораживали дорогу, ожидая, пока свое место займут приехавшие раньше. Владельцы запирали свои лимузины и, подергав дверцу за ручку, проверяли, надежно ли заперто, обменивались остротами, некоторые искренне смеялись. Если бы не различие в телосложении, они, как и их автомобили, выглядели бы одинаково: всем около тридцати, обвислые усы, потертые джинсы и короткая куртка поверх джемпера. По одному, по двое или небольшими стайками скрывались они за узкой дверью, с улицы почти незаметной. Это был служебный вход для персонала «Ореанды».
Вместе с остальными, но скорее всего не замеченная ими, Ималда дошла до того места, где смыкались два коридора. Первый — очень узкий и темный — вел вдоль тыльной части эстрады к вестибюлю с мягкими креслами и высокими пепельницами. Другой — намного шире — напоминал длинную вытянутую комнату.
Недалеко от входной двери, у которой остановилась Ималда, вдоль двух стен выстроились простые фанерные шкафчики, какие бывают в заводских раздевалках. Всю левую стену занимало окно-проем в кухню, со стойкой, обитой алюминиевыми пластинами, а у правой стоял кассовый аппарат и два столика, покрытых белыми скатертями.
Несмотря на то, что стойка была уставлена продолговатыми тарелками с закусками и живописно украшенными овощными салатами в четырехугольных мисочках, поварихи несли из кухни еще и еще.
Молодые люди заканчивали свой туалет — джинсы и куртки они сменили на малинового цвета костюмы и галстуки-«бабочки».
Возле кассового аппарата образовалась очередь. Отбив чеки, официанты уходили, подавали их кому-то по другую сторону стойки, затем, выбрав из пирамиды тарелок с закусками нужное, громоздили на подносах свои пирамиды, только поменьше, и почти бегом устремлялись с ними в зал — портьеры были приподняты, чтобы не мешали движению, а зал ярко светился огнями.
— Извините, вы не скажете…
Парень, к которому обратилась Ималда, причесывал и приглаживал волосы. Он молча смотрел на себя в зеркало, прикрепленное к дверце шкафчика с внутренней стороны, — ждал, когда Ималда произнесет главную часть вопроса.
— …где я могу найти шеф-повара или…
— Стакле внизу, в цехе полуфабрикатов.
— …или метрдотеля?
Парень повернулся в сторону кассового аппарата, отыскал кого-то в стайке людей и воскликнул:
— Леопольд, твоя внебрачная дочка пришла!
Окружающие тут же дружно рассмеялись, потому что все знали: бог не наделил Леопольда ни детьми, ни любовью к ним.
— Да, да…
Ималда услышала тот же тенорок, который недавно оправдывался перед сварливой женщиной.
От стайки отделился высокий полный мужчина и направился к ней. Он был одет как всё остальные, но выглядел чуть ли не наполовину старше. Держался прямо, большой живот, казалось, плыл впереди него. Ступая, Леопольд будто скользил: ноги в коленях сгибались как хлысты, а носки туфель комично выворачивались в стороны.
Увидев Ималду, он поднял белые пухлые руки и, словно отмахиваясь, затряс ими — в одной была большая связка ключей.
— Знаю, знаю… — сверкнул золотыми коронками. — Сейчас приду… Стойте там и никуда не уходите… Я только запру входную дверь…
Он вернулся слегка запыхавшимся.
— Женская раздевалка у нас за кухней… Люда тебе покажет… Как тебя зовут?
— Ималда.
— Красивое имя. Отец Имантс, мать Алда. Не так ли?
— Да.
— Люда-а! — громко крикнул он, потом повернулся в сторону кухонного проема, позвал еще громче: — Лю-да-а!
«Пара йок», — сказал старый турок и потянул ремень на себя, но Алексис все еще держал, не выпуская его из рук. Так они боролись, но турок ухватился за пряжку ремня, и Алексис почувствовал, как он медленно выскальзывает, хотя сжимал ремень изо всех сил. Старик был небрит, с отросшей, местами черной, местами седой, щетиной. Казалось, его изнурили долгая жизнь и огромная прожорливая семья, лишь в глазах старика время от времени вспыхивала какая-то жизнь.
«Пара йок!» — воскликнул опять турок, взглядом ища спасительной поддержки, но прохожие не обращали на них никакого внимания, — «Пара йок! Денег нет!»
«Йок, йок, йок… Нет, нет, нет…» — слова покатились с горы по мостовой извилистой улочки. Двух- и трехэтажные дома в старой части города стояли плотными рядами, так же теснились небольшие магазинчики, расположенные в нижних этажах домов. В них порой были выставлены самые невообразимые товары: маслины, старинная бронза, охотничьи ружья с короткими стволами, конфеты, поддельные, а иногда и настоящие антикварные вещи, ленты для волос и оникс различной обработки — начиная с брелоков и кончая бюстами Кемаля Ататюрка.
Снаружи — для любого, кто захочет пощупать, — были разложены всякие предметы и развешана одежда, которая болталась на ветру. На солнце все казалось особенно броским, и улица от многоцветья выглядела пестрой, хотя преобладал любимый восточными народами пурпур.
От улочки ответвлялись другие, точно такие же — в каждом доме магазин, мастерская или гостиница. В мастерских, кроме выложенной для обозрения продукции, сквозь витрину можно увидеть, как делают кинжалы и узкогорлые кувшины под старину, как, искривив лицо увеличительным стеклом в глазу, работает часовой мастер, как кроят и шьют кожаные пальто. Если постоять у какого-нибудь окна подольше, обязательно выбежит хозяин или его сын с шустрыми карими глазами. Жестикулируя и лихо перемежая немецкие слова английскими, пригласит войти.
Гостиницы и пансионаты здесь дешевые; судя по внешнему виду, в таких домишках не больше двух-трех комнат, однако названия поражают своим откровенным бахвальством, а вывески красуются во всю длину фасада или натянуты поперек улицы, чтобы видно было издалека. И обязательно разрисованы в славной манере примитивистов: улыбающийся усатый мужик лежит на кровати и пускает кольца дыма, или что-нибудь другое, но в том же жанре.
«Пара йок!» — турок крикнул так, словно ему вот-вот перережут глотку. Это был бедный уличный торговец с тонкой шеей как у плохо ощипанного цыпленка, по которой вверх-вниз бегал большой кадык. Турок был старый, иссохший. Брезентовыми лентами он подвязал к животу что-то вроде подноса — кусок фанеры, обитой по краям планками, чтобы не падали разложенные на ней товары. Пластмассовые сережки, мундштуки и расчески, подержаные и новые наручные часы. По краям подноса на гвоздиках словно бычьи хвосты болтались ремни.
Турок тянул ремень в свою сторону, Алексис — в свою. Кулак он сжимал с такой силой, что ногти впивались в ладонь, но ремень все же ускользал. Не новый, конечно, но вполне приличный ремень из настоящей кожи. Он хотел купить его для отца…
Алексис проснулся, но не сразу сообразил, где находится.
«Пара йок!» Алексис не мог понять, почему турок сказал: «Денег нет!» У них, курсантов мореходного училища, это было самое ходовое выражение. Защита от многочисленных навязчивых предложений — пара йок! Денег ведь и в самом деле не было, почти не было. Не хватало даже на самые дешевые товары, какие можно купить только в Турции. А разве денег вообще когда-нибудь бывает достаточно?
На бульваре в Измире подходит крохотный человечек и предлагает крем для загара. Человечек выглядит таким несчастным, что хочется купить хотя бы потому, чтоб немного порадовать его, но… пара йок!
А вот догоняет ватага мальчишек с заплечными ящиками и обувными щетками в руках. Показывают пальцами, что у господ пыльные туфли. Только «пара йок» помогает отбить атаку.
Мужчина несет блюдо на голове, а на блюде дымящаяся пирамида больших аппетитных баранок, посыпанных хрустящим кунжутом. «О, прошу…» Курсанты переглядываются и глотают слюнки: «пара йок». Не тратить же деньги на еду — еда есть на паруснике, причем отменная! А экономят они как последние скряги потому, что у каждого на родине есть близкие люди и всем обязательно надо привезти хоть какой-нибудь пустячок из своей первой поездки за границу.