Страница 44 из 66
В глубине души Константин Курдаш ненавидел тех людей, которые на иерархической лестнице стояли выше него, и презирал всяких козлов и марий, которые находились ниже. Он был типичный неудачник, с психологией неудачника, правда, наделенный недюжинной физической силой.
Во-первых, он неудачно выбрал себе родителей и родился в семье, где его не ждали: о нем говорили и думали исключительно как о бремени расходов, ниспосланном злым провидением. Не везло ему и в школе — даже учитель физкультуры терпел его с трудом, как зубную боль. Константин считал, что не повезло и с тренером — до вершины славы Мукс его не довел, хотя с другим тренером Константин, может, и достиг бы ее. Потом ему не повезло с женитьбой, не повезло и с разводом. Когда он уже был выжат как лимон, эти, вышестоящие — тренеры, спортивный комитет, наконец, вся эта сытая публика, которой он с таким усердием демонстрировал свои бицепсы, от перегрузок имея растяжения сухожилий, повреждения суставов, — вся эта публика отвернулась от него, выбросила на помойку и позволила запихнуть его за решетку как последнее дерьмо. Но он понимал, что его благосостояние зависит лишь от вышестоящих, что с каждой минутой эта зависимость возрастает, поэтому держал свой камень отмщения глубоко за пазухой, где со временем он превратился в символический — Константину уже было вполне достаточно предоставленной возможности избить кого-то из вышестоящих по приказу другого вышестоящего. В таких случаях он работал с особой радостью и добросовестностью.
Козел, Мария и им подобные ничтожества, которых он поил за свои деньги, были нужны ему в основном для равновесия — чтобы наслаждаться сознанием, что и от него кто-то зависим. Это были живые свидетели его лучших дней, в их компании было приятнее упиваться воспоминаниями о героических делах. К тому же в одиночку пить он не мог.
Так привычно и медленно катилась жизнь Константина Курдаша к закату, пока однажды он не зашел в «Илгу» купить чего-нибудь съестного к завтраку. Об обедах и ужинах своих сотрудников заботилась «Ореанда».
Они узнали друг друга сразу. И, ошеломленные, смутились, словно встретились с первой любовью.
Константин вдруг с большим интересом уставился в витрину-холодильник, словно увидел там дефицитнейшие деликатесы, а не обычные полуфабрикаты — голубцы, вареную свеклу и морковь, куски холодной жареной трески, рубленые бифштексы, которые всегда напичканы жилами, жесткими, как медная проволока. Чтобы выиграть время, он сосчитал все цифры на ценниках. Туда и обратно. И убедился, что от порядка слагаемых сумма действительно не меняется.
Когда Константин поднял глаза, Алда все еще пристально смотрела на него, словно старалась угадать его желание по плотно сжатым губам.
Странная горячая волна пробежала по спине Константина, ему показалось, что он даже вспотел.
Не потому, что вдруг увидел ее, а потому что она стояла, едва заметно улыбаясь и как бы демонстрировала себя: «Смотри, смотри на меня… Видишь, в моих волосах уже седые нити… В уголках глаз морщинки… Время летит… Неотвратимое и неумолимое… Смотри на меня, ведь я твое отражение — от твоей молодцеватости тоже почти ничего не осталось. Теперь ты не сожалеешь, что тогда не пытался овладеть мной? Тебе бы это удалось: я была влюблена по уши. Сильно, сильно влюблена…»
«Взвесьте мне салата.»
«Сколько?»
«С полкило.»
Она повернулась к нему спиной, потому что весы стояли на прилавке у стены. Линия спины у Алды под прилегающим халатом была еще четкая, не расплывшаяся. Лопаточкой Алда брала с плоской посудины салат и небольшими порциями стряхивала в кулек, пока стрелка весов не остановилась на пятисотграммовом делении.
«Что еще?»
А он смотрел на табличку и не верил своим глазам. Такие таблички бывают во всех магазинах. Эта стояла на витрине — «Вас обслуживает продавец Галина Михайловна Таратута».
«А я почему-то подумал, что вас зовут Алдой, — сказал он как бы между прочим, обретя психологическое равновесие. — Потрясающее сходство!.. Взвесьте еще кусочек трески… Такой позажаристее…»
«Вы помните мое имя? — Алда рассмеялась, обнажив ряд ровных зубов. — Просто не верится! — Она протянула руку и убрала табличку. — Галина заболела, а вместо нее поставить за прилавок некого… Вот и приходится самой. Я тут работаю заведующей.»
«Сколько с меня?»
«Рубль шестьдесят две. Заходите почаще. Я приберегу для вас что-нибудь вкусненькое!»
Константин положил оба кулька в портфель, поблагодарил и поехал домой. Дома, задумавшись, стал есть салат ложкой прямо из кулька. Потом вдруг вскочил и бросился обратно — успел, магазин еще не закрыли.
Жизнь — это цепь попыток избежать одиночества…
— Ты мне не веришь? — Константин с удивлением смотрел на Ималду. — Мы в самом деле были друзьями.
— Если человек не виноват, ему незачем убегать.
Ему захотелось снова упасть ничком в подушку и заснуть, потому что в голове гудело и трещало, от боли она просто разламывалась.
— Ты рвалась к окну… Я едва удерживал тебя. Казалось, ты выпрыгнешь вслед за матерью. У тебя были ужасные, стеклянные глаза, будто ты ослепла, ничего больше не видишь… Потом ты остановилась посреди комнаты как деревянная… Я не знал, что делать… Позвонил в «скорую помощь». Мне сказали, что машина уже выехала, и я просил, чтобы выслали еще одну — у дочери несчастной расстроились нервы. Назвал этаж и номер квартиры…
— Но…
— В чем ты, девчонка, упрекаешь меня? В том, что я тебя спас?
«И вообще — что ты понимаешь в жизни? Что ты видела за свою короткую, как у кошки, жизнь? Как папочка приносил домой конфетки? Как мамочка приносила домой конфетки, когда папочку забрали обэхээсники? А еще? Больше-то ничего!»
Может, тогда не следовало уходить? Но что от этого изменилось бы? Алда уже была мертва, и надо признать — сама она в том виновата… Для девчонки он сделал все, что можно сделать в такую минуту…
Из полушокового состояния его вывела громкая ругань двух мужчин на лестнице: «Ты старый дурак, додумался — такой тяжеленный шкафище двигать на ломтиках картошки!» — «Но ведь ты сам это и предложил! А кто сказал — ломиком приподнимем? Поднимай теперь!»
Константин окинул взглядом комнату, схватил свой бокал и сунул в карман — бутылка с вином пусть остается, к ней он не прикасался, значит, на ней отпечатки пальцев только Алды.
Лестничную площадку этажом ниже перегородил огромный шкаф. По обе стороны от него суетились два старика, обмениваясь «любезностями»: «Обормот ты! Как дам сейчас по шее!» — «Попробуй только, старая калоша! Я в долгу тоже не останусь!»
Не уйти — дорога вниз перекрыта.
Может, остаться, подождать милиционеров? Дверь квартиры оставалась открытой — девчонка все стояла посреди комнаты как изваяние. Что он ответит на вопросы милиционеров? Ничего! К тому же — эта проклятая судимость!
«Когда вы познакомились? Где познакомились? Какие у вас были отношения? О чем говорили? Неужели? Вы признались ей в любви, а она взяла и выпрыгнула в окно? А почему я должен этому верить? Ах, вы сказали, что послезавтра в магазин, которым она заведует, явится ревизия? Откуда вам, швейцару ресторана, известны такие сведения?»
Внизу хлопнула входная дверь, громко переговариваясь, наверх поднимались люди.
Прочь отсюда! Любой ценой!
Он взбежал по лестнице, надеясь, что там, на площадке, переждет, но вдруг заметил, что люк на крышу не заперт и что до него нетрудно добраться по железным скобам, вмурованным в стену.
Он отступал пятясь и тщательно заравнивая свои следы на шлаке, который толстым слоем покрывал пол чердака. И лишь добравшись до противоположной стороны, где были настланы доски, Константин перестал заметать следы.
В углу он заметил дверь. Через нее вышел на лестницу соседнего дома.
На улице было обычное движение, а у края тротуара стояла оперативная машина милиции, лужу крови уже присыпали песком.
Алда! Я ничтожество, я всего лишь их цепной пес. Прости меня! Про-сти!
Он доплелся до ближайшего магазина и на все деньги купил коньяку. Потом зашел в соседний двор за дровяные сарайчики. Тут стояли контейнеры для отбросов. Один был переполнен, по нему бегали крысы с длинными голыми хвостами. Константина крысы не боялись, но на всякий случай своими любопытными злыми глазками следили за каждым его движением.