Страница 6 из 25
«Да, залежь действительно истощена», — мысленно подтвердила Светлана.
А вслух спросила:
— Николай Филиппович, вы обо всем этом говорили на бюро райкома?
— Говорил.
— И что же?
Брызгалов нервно рассмеялся:
— Как что? Результат известен… Добро, еще строгача не вкатили!
Помолчали.
— А вы говорите — напутствие, совет… — чуть погодя с оттенком укора в голосе сказал Брызгалов. — Вот вам мой совет: эти два или три месяца, что вам придется заведовать промыслом, жмите на мастеров — пусть гонят добычу. Хотя бы с нарушением режима скважин. Тяните на плановую цифру. А потом… — Николай Филиппович подошел к вешалке, снял с крючка картуз защитного цвета и глубоко надвинул его на лоб. — Потом переводитесь на какой-нибудь другой промысел. Например, на Джегор. Буду рад вас там встретить…
За дверью, в коридоре, слышались топот ног, оживленные голоса. Это сходились на разнарядку мастера, вернувшиеся из леса: кто на попутной машине, кто на собственном мотоцикле, кто пешком — с ближних буровых. Светлана Панышко прислушалась к топоту, голосам.
— Николай Филиппович, — сказала она, — я прошу вас провести сегодняшнюю разнарядку…
Но Брызгалов, уже накинув на плечо брезентовый плащ, тыкал кулаком за спиной, отыскивая запропастившийся рукав.
— Нет, — ответил он. — Не могу. Не имею права. Это уже — ваши полномочия… До свидания.
И, не оборачиваясь, вышел.
Светлана подошла к окну, провела ладонью по стеклу, матовому от пыли. Но стекло не прояснилось: пыль прикипела к нему с другой, наружной стороны.
Сквозь эту пыльную пелену Светлана Панышко видела, как прошагал к своему дому Николай Филиппович Брызгалов — решительно, размашисто, крупно.
«Что делать? Ах да, разнарядка…»
После разговора с Брызгаловым на душе у Светланы было пустынно и смутно. Осталось гнетущее чувство неуверенности, бесполезности какой бы то ни было деятельности, ощущение скуки — беспросветной и серой, как эта пыль на окне.
Вот и отпуск, о котором она так мечтала, не состоялся. И вдобавок это назначение, которое будет в тягость и ей, и всем остальным.
«А все-таки правильно сделали — сняли Брызгалова», — вдруг решила она.
5
Наутро в комнату, где сидела Светлана Панышко, стремительно ворвался Бородай. Бухгалтер промысла. В сатиновых нарукавниках.
Если не брать в расчет эти сатиновые нарукавники, то весь облик Бородая ну никак, никак не вязался с обычным представлением о бухгалтерах. Обычно они строги, неприступны. Может быть, у себя дома они — воплощенное добродушие. А вот на работе совсем иное. Все им кажется, что улыбнись они разок помягче или на час-другой впади во благость — и уже кто-то полезет с нескромным заявленьицем, кто-то станет выпрашивать аванс в счет аванса, попытается, одним словом, нарушить финансовую дисциплину…
Даже со своим прямым начальством бухгалтеры осмеливаются вступать в пререкания. Скажем, начальство кладет резолюцию: «Выдать». А бухгалтер поперек той резолюции пишет свою: «Выплата незаконна. Не выдам». Тогда начальство кладет вторую резолюцию: «Выдать»… Ну, тут уж, конечно, бухгалтер выдает. Не может не выдать, потому что вторая резолюция для него — закон. Но совесть у него теперь чиста. И ревизор не придерется.
Так вот, бухгалтер Унь-Ягинского промысла Бородай не вполне соответствовал этому укоренившемуся представлению. Он никак не мог обрести строгий вид. Он стремительно бегал по коридорам и врывался в комнаты. Руки, ноги, голова — все это у него вечно пританцовывало. К тому же Бородай был крайне смешлив. Он насмешничал над другими и над собой, забавлялся по любому поводу и без повода. Казалось, что его очень смешит даже то обстоятельство, что вот он — Бородай — является бухгалтером. Что он просто ради смеха согласился быть бухгалтером. И сатиновые нарукавники для этого надел — ради смеха…
Никогда нельзя было угадать, всерьез говорит он или прикидывается? Издевается или шутит? За или против?.. Нельзя было угадать.
Бородай ворвался в комнату и положил на стол перед Светланой кусочек плотного картона:
— Будьте любезны, пожалуйста, распишитесь, Светлана Ивановиа. Это для банка. Послезавтра будем зарплату выдавать… Вот здесь.
Бородай узким ногтем мизинца указал графу.
— Авторучкой можно?
— Пожалуйста. Если не шариковая. Шариковой ручкой банк запретил — паста выцветает…
Светлана тщательно очистила перо. Наклонилась над бланком… Ей еще ни разу не приходилось расписываться на таком важном документе. И ни разу еще не приходилось так долго соображать, прицеливаться, прежде чем поставить свою подпись. Решилась: «С. Панышк…» — закорючка.
— Чудесно! — похвалил Бородай, забирая карточку. — Я вас очень прошу, Светлана Ивановна, в дальнейшем на всех чеках расписываться именно так, без отклонений. А то, знаете, банк не близко…
Он вдруг заливисто рассмеялся, оглянулся на старшего плановика Инихова, читавшего за соседним столом «Экономическую газету», и доверительно сообщил Светлане:
— А то, знаете, бывали случаи. В прежние времена, с начальством. Особенно по понедельникам, после выходного… Рука-то со вчерашнего дрожит — вроде бы и та подпись, да не та: с образцом не совпадает. Ну, банк и не примет чека… Приходится обратно возвращаться, за семьдесят километров. На два-три дня задерживалась зарплата по этой причине…
Светлана выслушала, спросила:
— А вы самому товарищу Брызгалову об этом говорили?
Бородай округлил глаза, выражая полное недоумение и вдруг весело расхохотался:
— Разве я о товарище Брызгалове? При чем тут товарищ Брызгалов? Ха-ха-ха…
— В таком случае, зачем вы об этом мне рассказываете?
— Да это анекдот. Просто анекдот. К слову пришлось…
Бородай помахал в воздухе бланком, чтобы просохли чернила, и выбежал из комнаты.
Тогда Инихов оторвался от чтения «Экономической газеты» и, ослепительно сверкнув вогнутыми стеклами пенсне, посмотрел на закрывшуюся за Бородаем дверь. Потом коротко, поверх пенсне глянул на Светлану Панышко и, ничего не сказав, снова погрузился в газетные столбцы.
Светлана тоже ничего не сказала.
Она и плановик Инихов не разговаривали уже полгода. Поводом для этого послужило следующее.
Инихова вообще в конторе недолюбливали. В частности, из-за пижонского пенсне с вогнутыми линзами, сверкавшего молниеобразно и зловеще. За это пенсне его окрестили «Змеем Горынычем», подразумевая, вероятно, очковую змею — кобру.
Одевался Инихов с подчеркнутым педантизмом и носил брюки с такой острой складкой, что каждая штанина напоминала обоюдоострый меч. Соприкасаясь, обоюдоострые мечи издавали железный скрежет. Даже в морозы Инихов носил свои штаны навыпуск — поверх валенок. Всем было известно, что брюки Инихов гладит ежедневно, электрическим утюгом, собственноручно. Поскольку в браке Инихов не состоит и у него нет жены.
А это обстоятельство, в свою очередь, давало веские поводы для злословия. Все утверждали, что когда-то у Инихова имелась жена, но она от него сбежала из-за его потрясающей скаредности.
Инихов не курил, не пил и не покупал лотерейных билетов.
Говорили даже, что, движимый пороком стяжательства, он занимает у знакомых деньги и кладет их на сберкнижку.
Со всеми он был подчеркнуто сух и даже резок. Но особенно — с женщинами, что, вне всякого сомнения, подтверждало версию о сбежавшей иниховской жене.
Он страдальчески сморщился, когда Светлана Панышко впервые явилась в контору и села за стол в одной комнате с ним. Инихов морщился, когда она приходила на работу в новом платье, когда она разговаривала с кем-нибудь по телефону.
Но в окончательное расстройство чувств приводило его появление в комнате Таньки Соловьевой — секретарши заведующего и приятельницы Светланы.
Однажды она, как повелось, заскочила на минутку в комнату к Светлане и стала поспешно выкладывать немудрящие свои новости. По обыкновению, стрекотала, как сорока, тараторила, как только умеют тараторить секретарши разных начальников и завов. О том, о сем, о пятом, десятом.