Страница 75 из 85
— Дело ведь не только в эксперименте. Для нас с тобой важнее сейчас теоретическое обоснование возможности такого эксперимента. А это у Циолковского есть. Читал ты его «Второе начало термодинамики», изданное еще в тысяча девятьсот четырнадцатом году в Калуге? Не читал. А жаль, Непременно прочти. Я с величайшим трупом раздобыл один экземпляр этой книги.
Покопавшись в книжном шкафу, Илья достает небольшой томик в выцветшем от времени переплете и торопливо перелистывает его в местах многочисленных закладок.
— Вот послушай-ка, что пишет Циолковский по поводу оговорок, имеющихся в постулате Клаузиуса. «Слова постулата «сама собой», — замечает Константин Эдуардович, имея в виду теплоту, которая, по утверждению Клаузиуса, не может сама собой перейти от холодных тел к теплым, — делают его не совсем ясным. Что значит «сама собой»? Может быть, теплота от холодного тела к нагретому может переходить особенным, неизвестным действием природы? Человеческой силой, умом, искусством? Не чудом же? Выходит, что сама собой теплота не переходит, но не сама собой переходит. Стало быть, и Клаузиус признает какие-то условия, при которых совершается этот обратный переход.
Томсон тоже думает, что вообще теплота не переходит от менее нагретого тела к более нагретому, но… этот переход может (хоть иногда) совершаться…
Итак, сами ученые не устанавливают новый закон, потому что в противном случае они бы сказали: теплота никогда не может переходить от более холодного тела к более теплому. А раз теплота то переходит, то не переходит, то и закона никакого нет, а есть наблюдение, часто повторяющееся, но как будто нарушаемое, по словам самих же ученых.
Не виноваты ли их последователи, принимая постулаты за законы и начала?»
Илья закрывает книгу и вопросительно смотрит на Леву:
— Не худо ведь сказано?
— Вопросы круговорота энергии во Вселенной всегда волновали умы не только ученых, но и философов, — глубокомысленно замечает Лева. — Еще Энгельс говорил…
— А ты знаешь, — перебивает его Илья, — что Циолковский познакомился с основными трудами Энгельса лишь в конце своей жизни? И он совершенно самостоятельно пришел к тем же самым выводам, что и Энгельс. «Излученная в мировое пространство теплота должна иметь возможность каким-то путем снова сосредоточиться и начать активно функционировать…» — писал Энгельс в «Диалектике природы», опубликованной у нас лишь в тысяча девятьсот двадцать пятом году. А в «Кинетической теории света» Циолковского, напечатанной в тысяча девятьсот девятнадцатом году в Калуге, мы читаем почти то же: «Получается вечный круговорот материи, вечно возникающая юность Вселенной».
Илья торопливо цитирует все это по своей записной книжке, исписанной множеством цифр и формул.
— Э, да я вижу, ты тоже становишься теоретиком! — восклицает Лева Энглин, заглядывая в его записи.
— Что поделаешь, — вздыхает Илья. — В споре с такими догматиками, как Серегин, приходится вооружаться и цифрами и цитатами. Ожесточенная схватка была у меня с ним вчера.
— Ну, а что ты хотел от Серегина? — смеется Лева. — Он хоть и доктор наук и даже один из заместителей твоего отца, но гибкостью ума не блещет. Таких людей ничему не учит история физики. А ее уроки свидетельствуют, что самые большие ошибки естествоиспытателей происходили от попыток раз и навсегда установить абсолютные границы познания.
— А как, кстати, обстоят дела с твоей докторской диссертацией, Лева?
— Не до этого теперь! — досадливо машет рукой Энглин. — Пока не изложим твой эффект языком безукоризненных математических формул, ни о какой диссертации не может быть и речи.
— Смотри только, чтобы я не оказался потом…
— Не бойся, не окажешься, — усмехаясь, перебивает его Лева. — Я ведь не сомневаюсь в нашей победе. А теоретическое обоснование твоего эффекта, может быть, и будет тогда отличной темой для моей диссертации.
Уж за полночь, а у Машиных братьев все еще виден свет под дверью, хотя и не слышно их голосов. Но они не спят, конечно…
Поняли ли они, в чем было дело? Догадались ли, почему сорвалась Маша? Сергей, пожалуй, должен был догадаться… А может быть, все-таки не догадался? Может быть, это вообще такая исключительная случайность, которая и не повторится больше никогда? Тогда незачем их тревожить, раз они не знают ничего…
Но почему они не спят? О чем шепчутся?
Затаив дыхание, Маша прислушивается. Да, конечно, они шепчутся. Она не разбирает слов, но слышит их приглушенные голоса. Секреты это у них или они не хотят разбудить ее, полагая, что она спит?
И потом, зачем им свет? Значит, они что-то делают там при свете. Может быть, чертят что-то. Но что? Схему нового трюка? Но почему без нее? Они никогда ведь не делали этого втайне от нее…
Маша уже не может лежать спокойно. Она встает и идет к их комнате. У самой двери останавливается на мгновение и совершенно отчетливо слышит слово «опасность». Не раздумывая более, она решительно распахивает дверь.
Ну да, они действительно сидят за столом и так сосредоточенно чертят что-то, что даже не слышат, как она входит.
— Что это за совещание у вас, мальчики? — негромко говорит Маша, и они испуганно оборачиваются в ее сторону. — Опять какие-то тайны от меня?
— Ну что ты, Маша! — обиженно восклицает Алеша. — Какие могут быть тайны от тебя?
— А хотите, я скажу вам какие?
— Да нет у нас никаких тайн, — поддерживает брата Сергей. — Просто мелькнул замысел нового трюка, вот и набрасываем его схему.
— А почему со мной не захотели посоветоваться?
— Думали, что спишь…
— Нет, мальчики, меня вы не проведете. И я вам скажу, о чем вы тут шептались. О причине моего падения, правда? Не случайно ведь это…
Братья молчат, но по их лицам Маша уже безошибочно знает, что угадала, и продолжает:
— Да, мое падение не было случайным. Оно произошло потому, что я вдруг потяжелела. Вернее, ко мне вернулся на какое-то мгновение прежний вес, и я полетела к Сереже с большей скоростью, чем прежде. А это значит… это значит, что гравитационное поле над манежем не постоянно.
— Да, Маша, именно это нас и встревожило, — с невольным вздохом признается Алеша. — Со мной тоже ведь случилось такое… Когда я возвращался на мостик, то чуть не перемахнул через него.
— Ну и что же нам делать теперь? — растерянно спрашивает Маша. — Если сказать об этом Илье Андреевичу, они сразу же начнут поиски неисправности и надолго выключат всю аппаратуру…
— Да и не в аппарате, наверно, тут дело, — перебивает ее Сергей. — В нем, может быть; и нет никаких неисправностей. Главное, по-моему, в том, что ученые просто сами еще не знают природы того явления, которое называют антигравитационным эффектом. А нестабильность этого эффекта их непременно насторожит. И конечно же они немедленно запретят нам репетиции, пока не разберутся, в чем дело.
— Но что же делать, мальчики? — снова вопрошает Маша.
— Не сообщать им ничего!.. — резко поворачивается к сестре Алеша. — Никому! Ни Илье Андреевичу, ни Ирине Михайловне. Об этом должны знать только мы. Ты понимаешь меня?
Нет, Маша его не понимает, хотя и догадывается, что братья ее уже придумали что-то.
— Погоди, Алеша, — отстраняет брата Сергей. — Дай я ей объясню. Ты ведь знаешь, Маша, что мы смыслим немного в физике? Вот и подсчитали, что может произойти в результате временного восстановления нормальной гравитации. Для этого не требуется знаний теории относительности и квантовой механики, достаточно и обычной механики в пределах курса средней школы. Видишь, сколько мы бумаги перемарали? Это все наброски твоих и Алешиных положений в воздухе, при которых особенно опасно неожиданное повышение гравитации.
Маша внимательно всматривается в рисунки, недоумевая, почему такими-опасными положениями считают они моменты отрыва от трапеции и от рук ловитора.
— Неужели не понятно? — удивляется Алеша. — Ведь именно в эти моменты мы с тобой делаем рывки, от которых зависит инерция наших полетов. И очень важно при этом, какой вес имеют наши тела. Об этом все время нужно теперь помнить и быть начеку. Особенно Сереже, чтобы при любых обстоятельствах вовремя прийти в точку встречи.