Страница 76 из 97
— Да… Приятель. Сколько мы с ним видов видали в гражданскую… Страсть!.. Он, значит, начальством уже заделался? А я вот по ученой части пошел. Дома только беда — отцу самому жрать нечего, писцом, говорит, лучше бы поступил, все от тебя какой-нибудь толк был бы, а я, брат, вот как к науке присосался, — ничего мне, кроме, не надо.
— Наука тоже дело хорошее, — сказал старичок.
— Конечно, я бы мог и писцом поступить и на какую ни на есть должность определиться, а вот — тянет. Дома житья не стало: отец ругается, мать плачет, что ни корысти, ни прибыли от меня в хозяйстве. Прямо жуду нагнали. Сбежал от них. Хоть еще две недели до ученья, а ушел. Попреками надоели. Вот к Васе по дороге заверну, деньжонок маленько перехвачу и поживу у него. Я человек легкий. В одном месте не оценят — я в другое пойду. Не в этом суть. Ей-богу, старина, на свете хорошо!.. — сказал студент, запихивая полу куртки на подогнутых коленях.
— И знаешь, чем меня наука приманула?
— Чем, батюшка? — спросил старичок.
— В две трубочки посмотрел — и кончено дело. Теперь мне, кроме науки, ничего не нужно.
— В какие трубочки?
— Одна такая, что в нее видно то, чего около тебя простым глазом не увидишь. Нам кажется, что вот тут ничего нет, а если в трубку посмотришь, — так не оберешься, сколько всякой твари напихано. Скажем, на клопа ежели посмотреть, так он под этой трубкой с целого быка будет.
— Ах, сукин сын!..
— Блоха — с свинью.
— Чтоб ты подохла! — сказал старичок, покачав головой, не глядя на студента и, подогнав вислоухую от тумана лошаденку, сказал: — Но, милая!
— А в другую трубку наверх глянешь, — продолжал студент, — там целые миры. Ты вот на звезду смотришь, думаешь, искорка какая, а эта искорка больше земли.
— Что тут будешь делать!
Становилось темно. Туман расчистился, и над лесом показались звезды.
— Вон звезды, это Большая Медведица называется, так они от нас на триста миллионов верст дальше, чем солнце.
— Тьфу ты! Все сосчитали, — сказал старичок.
— Да, и вот эти две трубочки тебе показывают: одна — что уж очень маленькое, чего вокруг себя не видишь, а другая — что наверху делается.
— А мы посередке, значит? — сказал старичок.
— А мы — посередке. И видим мы, может, всего ничего, без трубок-то. А там вон сколько всего. И вот я как увидел, так крышка, потянуло меня и потянуло.
— Это потянет, — сказал старичок.
— Ты подумай, люди живут и ничего не видят, а под ними — нет ни конца ни краю, — говорил студент, проведя рукой снизу вверх, где сияли звезды. — Мне все отец говорит, хорошо бы сарайчик пристроить. А я как эти звезды увидел, так мне скучно стало с этими сарайчиками, ну, прямо ровно воздуху не хватает. И не в этом суть, старина! Помрем, все равно сарайчиков не удержим.
— Это что там…
— Так что ж на них жизнь-то класть.
— Это, значит, по человеку, — сказал старичок, — прежде, бывало, один норовит хозяйство получше завести, денег накопить, а другой в монастырь идет душу спасать. А теперь вот тоже на свой манер. Это, значит, уже спокон веку так идет.
— Да, — сказал студент, задумавшись и глядя вперед по дороге, — иной раз и кажется, что люди, вот не хуже отца, оттого и об сарайчике думают весь век, что вот этого не видали. И ровно слепые.
— Нет, это по человеку, — сказал старичок, — иному хоть в две трубки зараз смотреть, — все равно ни черта не увидит. А на что ты жить-то будешь?
— Проживу как-нибудь… У Василия немножко перехвачу. Я ведь его от смерти спас. Деньги что — плевое дело. Не в том суть. А в Москве у меня стипендия от казны двадцать два рубля.
— Что?
— Вспомоществование.
— А…
— Ах, Вася, Вася, пять лет его не видал.
Лес остался позади, и телега выехала на ровное поле, за которым виднелись огоньки деревни, притаившейся около оврага.
— И от нас будут видны, ежели в трубу посмотреть? — спросил старичок.
— Звезды-то? Как же, будут.
— Премудрость.
— Уж такая, брат, премудрость, что раз увидишь, — ничего больше не захочешь.
— Это по человеку, — сказал опять старик и прибавил: — Вот и приехали.
— Ну, спасибо тебе, старина. Люди-то, видно, везде: от родных сбежал, а чужой пригрел. В одном месте обидят, дальше иди. Не в этом суть, старик…
Лошадь остановилась около пятиоконного дома с тесовыми новыми воротами и ставнями на окнах.
— Вишь, как расстроился, — сказал старик.
Студент прошел в ворота, потом поднялся по ступенькам с перильцами в сенцы.
— Кто там? — послышался недовольный мужской голос из избы.
Дверь отворилась, и на пороге показался полный, высокий человек в расстегнутом френче и сапогах. Он смотрел со света в темноту сенец и не видел, кто перед ним.
— Васька! — крикнул студент, — чертушка! Узнаешь?
— Петя, Петрушка, голубчик, неужто ты?
Петр вошел в комнату, обставленную по-городски, со стульями, столом между окон, покрытым скатертью, с геранью на окнах.
Друзья обнялись и поцеловались.
— Ну-ка, дай посмотреть-то на тебя, — сказал Петр, взяв за руки хозяина и повертывая его к свету. — Ну, брат, и растолстел!..
— Да, черт ее знает отчего брюхо растет, — сказал хозяин, стягивая на животе обеими руками ремень. — Нет, ты-то, ты-то, откуда тебя занесло?
— В университете ведь я! Первый Эм Ге У, понял?
— Черт ее что… Ну, дела. На ученого, значит, идешь.
— Ага! Полезли, брат, чумазые!
— Черт ее что… А как сюда-то попал?
— От родителей, можно сказать, сбежал. Учиться-то мне еще через две недели, а уж мне очень нудно с ними стало. Сбежал раньше сроку. Все попрекают меня, что деньги не зарабатываю. Приехал на твою станцию, а тут меня старичок подвез.
— Да что ж ты не написал-то, тюря! Я б за тобой такую пару выслал! Можно сказать, студент московского университета, первого Эм Ге У, наша будущая звезда, а идет пешком.
— Ничего. Не в этом суть.
— Как же — ничего. Неловко. Ежели бы у меня не было, а то, слава тебе господи, — сказал хозяин, поводя рукой кругом.
— Значит, доволен?
— Покуда некуда. Помнишь, Васька бесштанный, можно сказать, а теперь Василий Федотыч. Часы стенные, стол письменный… Погляди-ка, настоящий, из усадьбы.
И правда, вымытые чистые полы, новенькие дерюжечки, часы, письменный стол, наколотые бумаги на проволочном, загнутом кверху гвозде у окна, — все это показывало сытость и довольство.
— Вот только растет брюхо, черт его знает отчего. Для коммуниста как будто неловко, — сказал опять Василий. — Ну-ка, Степанида, самовар там поставь! крикнул он куда-то за перегородку. — Жены нету дома, один нынче сижу.
— И жена есть?
— А как же, красавицу отхватил, вот завтра посмотришь. На праздник к родным уехала, а через три дня у нас праздник. Сюда все приедут. Это она у меня порядок наводит. Баба, можно сказать, жох.
— Скажи, пожалуйста, как идет время, — сказал Василий, когда они сидели за чаем, и он неумелой мужской рукой доливал чайник, толстыми пальцами закрывал крышечку и наливал чай в стаканы. — А какое было время! Героями, можно сказать, были! А что ж, и правда, герои. Перекоп-то, ого!
И приятели стали вспоминать героические времена. Один сидел в распахнутом на толстом животе френче, с круглым подбородком и толстой шеей. Другой — в худых грязных башмаках, с давно нечесанными волосами, с наивно-восторженным лицом.
Но Василий все возвращался к своему теперешнему благополучию, и ему хотелось, чтобы его друг лучше почувствовал, как он хорошо теперь живет.
— Я, брат, и поставил себя здорово: председатель райисполкома, прием, все как следует. Это у меня жена, — она меня настрочила. Ты летом приехал бы посмотреть, как у нас тут. Прямо — дача, можно сказать: цветник был около дома.
Петр, радостно улыбаясь, слушал друга. А потом, когда тот все рассказал и про цветники и про прием, и ему уже нечего было рассказывать, Петр стал говорить о себе.