Страница 73 из 97
— Это конечно. Что говорить.
— Ну, вот и поезжай, — крикнул Кирюха из воды.
— Я-то поеду, я не отказываюсь, а мне еще пять человек давайте. Что ж я один буду возить. Вот поедем со мной, что ты там в воде-то все чупахтаешься?
— Я дело делаю, а не чупахтаюсь.
И как только заходил вопрос о том, кому ехать, так все оказывались необыкновенно заняты: кто стучал топором, не разгибая спины, кто натягивал набеленный мелом шнурок и щелкал им по бревнам, кто забивал сваи в воде.
— Я бы поехал, — говорил кто-нибудь, поднимая голову от бревна, которое он тесал, — да у меня кобыла брюхатая, где ж ей бревна таскать. А ведь их пропереть пять верст — тоже штука не легкая.
— И черт их знает, как они остались? Почему их в один раз-то не захватили?
— Почему не захватили — потому что не поместились на подводы.
— Прямо, ей-богу, досада. Какой-нибудь пустяк, а глядишь, все дело задержит.
— Ничего не задержит, привезет кто-нибудь.
Но каждый старался не очень говорить о них, чтобы ему не сказали: «Кричишь больше всех, давно бы уж перевозил их».
И поэтому больше делали вид, что все в порядке, бревна пока что не нужны.
А Кирюха уже догнал мост до половины.
— Бревна давайте, сваи ставить надо, — кричал он.
— Откуда ж мы тебе их возьмем, — отвечали с берега, — делай там еще что-нибудь. А завтра привезем.
— Все уж сделано давно.
Он вылез из воды вместе с своими подручными, надел портки и сказал:
— Наше дело кончено, пойдем похлебку хлебать, а когда бревна привезете, тогда кликните.
И, вскинув пиджаки на плечи, пошли к деревне. Все посмотрели им вслед и сказали:
— Наработались… Чего ж мы-то будем тут околачиваться?
— Наперед подготовим, — сказал кто-то, — когда бревна привезут, у нас уже все будет готово.
Говоривший это воткнул топор в бревно и сел покурить. Остальные тоже воткнули топоры.
На другой день пришли опять на работы, стали тесать. Но мост, покинутый остальной партией, выглядел сиротливо, так что у работавших было такое впечатление, как будто они работают над каким-то брошенным делом.
Стало скучно.
А перед обедом пришли остальные с Кирюхой во главе и крикнули:
— Привезли бревна?
— Кто же тебе их повезет? Мы дело делаем. Это вы там похлебку хлебаете.
— Ну, покамест не привезете, мы и ходить сюда не будем.
Повернулись и пошли.
Мужики посмотрели им вслед и сказали:
— Что за господа такие?.. Фу-ты ну-ты… Бревна им возить. Посидел на мосту, так уж фасон сразу взял, мы, выходит, для них не то подмастерья, не то и вовсе черт ее знает что. Пущай сначала сваи вобьют, тогда мы будем работать. А то что ж мы над пустым местом будем сидеть тут.
Выходило так, как будто ушедшая партия была какими-то барами, а эти — их рабочими.
— Да на черта они нужны! Мы свое дело сделали: доски выструганы, бревна обтесаны. Работали не хуже, а они командуют.
— Покамест они не придут, не делать ни черта. Бросай к черту!
Мужики бросили доски и пошли к деревне.
На другой день Кирюха вышел за околицу, загородил глаза рукой от солнца и посмотрел на берег. Там никого не было. Потом вышел один из враждебной группы и тоже посмотрел из-под руки на берег. Там никого не было.
— Все похлебку хлебают, господа-то наши, — сказал он, вернувшись.
— Ну и черт с ними. Покамест они не выйдут, — не ходить!
— Ах, сволочи… Все дело теперь к черту полетит, — говорили мужики. — Там небось и материал весь уже разволокли.
— Ну, как дела? — спрашивали соседи.
— Плохо. Совет у нас уж очень… Материал выдал, денег выдал, и на том дело кончено. Опять на лодках придется перевозить. Вот наказал бог!..
Государственная собственность
По большой дороге ехал обоз, направлявшийся в губернский город. В передних санях, чем-то нагруженных и увязанных веревкой поверх веретья, сидел мужичок в армяке с подвязанными платочком ушами.
Около саней шли двое других мужиков, соскочивших на горке погреться и поразмять ноги.
— Вот как погладили, что лучше и не надо, — рассказывал ехавший в санях мужичок, сев спиной к ветру. — Мы думали, барская земля с усадьбой целиком к нам отойдет и, значит, почесть, ничего не тронули.
— Как!.. Ни скотины, ни корму не брали? — спросил шедший рядом с санями высокий мужик в валенках с кнутиком.
— Нет, это-то все вычистили. И дом, можно сказать, пообрали как следует. А только не ломали ничего.
— Ну вот. Нам даже благодарность за это вынесли.
— Так…
— А вы обрадовались?
— Вроде этого. А они, чума их задави, старух каких-то нагнали в этот дом-то да по мере картошек со двора на них, пропади они пропадом.
— Так… взнуздали.
— А там, глядим, говорят, — хозяйство у них тут будет, государственное, старух кормить.
— Вот как этими старухами донимают, сил нет.
— Старухами да ребятами, — сказал высокий, идя рядом с санями и держась рукой за грядку.
— Да, маху дали; ничего не надо было оставлять.
— Все под метелку надо было, — сказал высокий. — Мы живем теперь — горя мало, к нам старух не напихаешь, — некуда. Вот сейчас с горки спустимся, потом на изволок поднимемся, тут наши места пойдут. Есть на что посмотреть. У нас прямо, как только объявили, так и пошло… Господи, что только было!.. Экономии все большие были, заводы при двух были, как повезли все!.. Ну, прямо комари лесные. Кто железную трубу с фабрики тащит, кто стол, кто полмашины уволок. Завод один целую неделю ломали.
— Неделю?! А богатство какое было… Это вы, значит, спервоначалу хватились? — спросил мужичок в платочке.
— Прямо с самого началу. А уж потом где ж, тут комиссаров наставили, свои молодые в начальство выскочили. Ежели бы момент пропустили, ничем бы не попользовались и не хуже вашего на эту государственную собственность налетели бы. А тут, как гладко все, — пойди, устраивай, — заново строиться надо.
— Верно, это что там.
— У нас чуть до драк не доходило; молодые наши умники сначала кричали все: граждане, будьте сознательны, не уничтожайте своего собственного.
— Собственное только то, что в кармане… — отозвался угрюмо третий, все время молчавший мужик. — Трубу уволок, продал, вот тогда она и в кармане.
— Да… мы тоже так-то смекали, — сказал высокий. — Лес помещичий как начали валить да на короткие чурки кромсать, управляющий нам и говорит: «Дураки, зачем же вы добро-то портите, ведь все равно теперь ваше». А дураки знают что делают: потом пришли отбирать это государственное, думали дом заново построить из этого лесу, а там вместо лесу только колчушки лежат, — стройся!
— Обмозговали.
— Иначе и нельзя. Ну, машины разобрали, за постройки взялись. Все по бревнышку.
— Обстроились? — жадно спросил сидевший в санях и даже отвернул мешавший слушать воротник армяка.
— Опять же на дрова! Чудак человек!
— Они те обстроят, — сказал молчаливый мужик.
— Сунулись было потом это государственное заводить, а у нас чисто, — сказал высокий мужик и вдруг закричал, показывая куда-то направо: — вон, вон, гляди!
Там, куда он указывал, виднелось ровное место, среди которого в нанесенных сугробах торчали обгоревшие столбы.
— Это наше. Мы работали. Вон посередке, где кирпич навален, тут дом был огромадный!.. Потом приезжали из центра; как, говорят, вам не совестно, мы бы, говорят, вам тут народный дом могли устроить, лекции читать, али, говорят, мастерские.
— А вы что же?
— Что ж, — говорим, — мы народ темный.
— Они устроят, а там с тебя меру картох, — сказал молчаливый.
— Это — первое дело. А вон в низочке столбы торчат, — это паровая мельница была. А поближе сюда сад был десятин пять.
— Скажи на милость, обзаведение какое было! — сказал мужичок, сидевший в санях.
— Страсть! Больше ста лет стояло, все обстраивалось.
— Долго ломали?
— Больше трех недель.
— Да… скорей и не справишься, — сказал мужичок в, платочке, посмотрев на широкое снежное пространство, бывшее под заводом, и покачав головой.