Страница 145 из 151
«А ты, Федор Лукич, знаешь, отчего мы затеяли всем людом подымать столбы?»
— Знаю, — угрюмо проговорил Хохлаков, видя, как мимо него проплыла белая утка. — Пошуметь захотелось.
«Нет, ничего ты не знаешь! Себе ж облегчение в труде хотим получить, чтоб силы у нас прибавилось».
— Какой сильно умный! А придется тебе комиссию вызывать да акты на гибель посева составлять.
«Нет, Федор Лукич, этого ты не дождешься».
— Хвастаешься, чертяка старый! — зло сказал Хохлаков и бросил камень в воду.
«Чем тебе тут языком трепать, ты побывал бы у нас на полях да посмотрел, что там делается».
Федор Лукич не знал, что ответить, потер кулаком глаза, хотел больше не думать о Рагулине, но навязчивые мысли не давали покоя, и снова перед ним стоял Рагулин и поглаживал бородку.
— А ты меня не учи! — крикнул Хохлаков, так что гуси, подходившие к реке, подняли головы. — Ишь какой учитель нашелся! Я, может, больше твоего бывал на полях и еще побываю, ежели потребуется.
«А чего ж кричишь: «Караул, посевы погибли! Акты давайте писать! А кто тебе сказал, что посевы погибли?»
— Все люди видят, а тебе повылазило… Нацепил Золотую Звезду и уже ничего не видишь? А за что получил награду? За хлеб! А теперь от хлеба отворачиваешься?
«Ты моей награды не касайся — руку обожжешь! Да и о посевах не печалься — присмотрим!»
— Помяни мое слово — повезешь комиссию.
«Да разве мы затем приставлены к делу, чтобы понятых возить по полю? Дескать, поглядите, люди добрые, какие мы есть заботливые хозяева, об актах своевременно беспокоимся, не зеваем. Так, что ли?»
— Смейся, смейся! — сказал Хохлаков и со злостью плюнул.
«…Нет, Федор Лукич, лично я на это не согласен. Да ежели ко мне явится такая комиссия, то я за свое спокойствие не могу поручиться — так попру со степи, что они и детям своим закажут туда ездить».
— На язык ты герой, а поглядим, что ты запоешь осенью!
Тут Федор Лукич облегченно вздохнул — ему показалось, что теперь-то Рагулину уже нечего сказать, а только сердце почему-то ныло еще сильнее, ломило грудь, а к горлу подкатывался комок острой и обидной боли.
«И что же это такое? — думал Хохлаков. — Кажись, раньше со мной ничего такого не случалось. А может, и случалось?»
Федор Лукич тоскливым взглядом посмотрел на перекат. Там конюх, молодцеватый чубастый парень, поил шестерых лошадей, сидя верхом на гнедом мерине. Конь, низко нагибая голову, пил воду, и передняя нога, немного согнувшись в колене, мелко и нервно вздрагивала. Только Хохлаков взглянул на конюха, как глаза его затуманились, точно их затянуло поволокой: и перекат, и сидевший на коне парень, и слабо согнутая, подрагивающая нога мерина вдруг унесли Федора Лукича в далекую пору молодости, и в памяти воскресло то, что было давным-давно забыто.
Вспомнился кочубеевский отряд, свежий осенний рассвет, мелководная, вот такая же, как и здесь, речонка и в балке хутор Извещательный. В то горячее время Федор Лукич был и молод и вспыльчив, и носил такой же, как у парня-конюха, чуб, и слыл в эскадроне гордым и своенравным юношей. И только он подумал об этом, как перед ним живой картиной встала атака на хутор Извещательный. Только-только рассвело, белела изморозью зеленая трава по низине. Эскадрон подходил к хутору, и командир эскадрона приказал на рысях пересечь речонку на мелком песчаном перекате. Хохлаков, гарцуя впереди отряда, не подчинился командиру и, желая прихвастнуть и показать лихость перед товарищами, пришпорил коня и погнал его напрямик по кустам. Вблизи речонки конь споткнулся, упал на колени, и Хохлаков, не удержавшись, вылетел из седла. Эскадрон помчался вперед, вспенилась, взлетела брызгами вода на перекате, а Хохлаков лежал возле своего коня и не мог подняться.
Гремела земля под копытами скачущей конницы, блестели вскинутые над головами сабли, кто-то хлестнул плеткой с такой силой, что у Хохлакова зазвенело в ушах, и поскакал мимо. И вдруг в эту напряженную минуту по эскадрону прокатился громкий смех, и Хохлаков понял, что это смеются над ним. Постепенно дробь копыт стихла, но уже вблизи хутора в туманном утреннем воздухе пронеслось «у-р-р-ра-а-а-а!», а Хохлаков хватался за дрожащую переднюю ногу коня, который тревожно всхрапывал и косился на своего хозяина. Хохлаков понимал, что бой начался и что хутор будет взят без него, и ему стало так обидно и стыдно, что на глаза выступили слезы, а сердце заныло вот такой же, как сейчас, страшной и тупой болью. Напрягая последние силы, Хохлаков вскарабкался в седло и, не помня себя и только чувствуя тупую боль в груди, во весь галоп помчался в хутор, где уже шел бой.
«Догнал же я тогда эскадрон и дрался со всеми. И никто меня не мог упрекнуть. Ну, свольничал, упал и сам же поднялся. А разве зараз не смогу подняться?»
Федор Лукич услышал за спиной конский топот и вздрогнул. К нему подъехал конюх и, не слезая с лошади, сказал:
— Федор Лукич, или же пасти копей, или же поехать за хворостом?
Хохлаков вытер хусткой мокрую голову и, опираясь на палку, тяжело поднялся.
— Запрягай, — сказал он, и лицо его побледнело. — Запрягай всех шестерых да положи лопаты, кирки.
— Или же куда ехать собрались, или же еще что? — спросил конюх.
— Чего ты илижкаешь? — гневно сказал Хохлаков. — Тебе сказано — запрягай, значит, и делай, что тебе говорят!
Глава XXXIV
После заседания исполкома Сергей и Ирина вошли в кабинет, остановились у окна и долго смотрели друг на друга усталыми глазами.
— Сережа! — сказала Ирина. — Вот так мы и будем жить?
— Да ты что? — удивился Сергей. — Конечно же, все будет по-иному. И получим квартиру, и вообще все, как полагается.
— А мне и так нравится. Веришь, Сережа, мне так радостно. Только очень спать хочется. Ночь не поспала, и так хочется спать, как малому ребенку. А тебе, Сережа?
— Еще терпимо, — с достоинством ответил Сергей. — Да тебе со мной и не равняться. Я еще на фронте избавился от сонливости.
— Ой, Сережа, какой же ты обманщик! По глазам вижу, что и ты хочешь спать.
— И ничего ты не видишь.
— Сережа, поедем в Усть-Невинскую… Я так соскучилась по дому!
— Быстро соскучилась. — Сергей обнял Ирину и посмотрел ей в глаза. — Спать хочешь. Но мы скоро уедем. Я только посмотрю почту, это быстро. А ты устраивайся на диване. Хочешь, у меня есть свежий журнал.
Сергей сел за стол и начал просматривать поступившие из края бумаги. И пока Ирина перелистывала журнал и рассматривала фотографии, прошло минут пятнадцать. Ирина старалась не мешать Сергею, даже не смотрела в его сторону. А Сергей, читая какой-то объемистый циркуляр, написанный под копировальную бумагу слепым шрифтом, уснул, и голова его мягко, словно на подушку, опустилась на стол.
«Эх ты, — добродушно подумала Ирина, — закаленный!»
Затем тихонько, на цыпочках, подошла к столу и присела на стул. Ей так было приятно видеть Сергея спящим, что она несколько минут не сводила с него глаз, — хотелось попристальнее рассмотреть и его широкий, с двумя поперечными морщинками, лоб, и чуточку приоткрытые губы, и клок жесткого чуба, упавшего на правую бровь. И чем внимательней она всматривалась, тем больше находила в его лице таких черт, каких раньше не замечала. Уголки губ были слишком вогнуты, отчего на щеках образовались еле приметные ямочки; брови шириной в палец лежали густой стежкой через весь лоб.
«Ой, какой же ты бровастый! Да еще и горбоносый, — сдерживая смех, подумала она. — А я этого раньше и не замечала».
И только сейчас Ирина рассмотрела, как же заметно Сергей изменился с тех пор, как встретила она его на полустанке: черты лица сделались строже, кожа матово-темная, и две тончайшие морщинки уже подкрадывались к глазам.
В дверях стоял Кондратьев.
— Спит или заболел? — спросил он.
— Тише, — прошептала Ирина. — Он так устал.
— А ты кто будешь?
— Ирина Любашева…
— А! Ирина! — Кондратьев присел на диван. — Ирину помню, помню. Как же! Но почему Любашева? Тутаринова, пожалуй, будет точнее.