Страница 140 из 151
— А вот так и не полагается, потому как я действую по чертежу.
— Ах ты дьявол старый! — не на шутку расходилась старуха. — Знаю тебя, сатанюку! Нарошно обошел наш двор! Старые люди живут, — так тебе на них и чертежов нету? Вези зараз же столб — вот и все! Вези!
— Не могу, бабуся, — спокойно отвечал Прохор. — Без света вас не оставим, но провода подведем с соседней улицы. Понятно?
— Знать ничего не хочу! Давай столб!
— Вот прицепилась! Горе, а не бабуся!
— И не отцеплюсь! — стояла на своем Параська. — Я на тебя, сатанюку, управу найду. Сережке пожалуюсь. А вот и он, на счастье, едет. Пойдем, Евсей! — И она повела мужа к станичному Совету, куда подъехал на машине Сергей.
Мимо Прохора, глухо стуча колесами и поскрипывая, проехала подвода, груженная тремя столбами, на верхних концах которых уже торчали крючья. Быков вел Нестор — рослый мужчина лет сорока, в широких суконных штанах и в куцем пиджаке. На бричке сидела Лена, держа на коленях связку белых, как голуби, изоляторов.
— Нестор, обожди! — крикнул Прохор. — Свои точки знаешь?
Бричка остановилась. Нестор повесил кнут быку на рога и развернул кисет.
— Скажи, так и буду знать, — не спеша ответил Нестор, сворачивая цигарку.
— Так вот смотри сюда, — сказал Прохор, показывай возчику чертежи. — Под номером сорок семь сбросишь возле Яценкового сарая, только не по сю его сторону, а по ту, — вот эта точечка. Под номером сорок восемь отвезешь к мальцевскому двору, — вот этот кружочек, наискось от калитки. А под номером сорок девять положи на углу, где стоит курничок. Понятно?
— Не заблудюсь, не бойся, — ответил Нестор.
— Повтори!
— Значит, так: сарай, мальцевский двор и курник.
— Правильно! — сказал Прохор и обратился к Лене: — Елена, ты будешь чашки накручивать?
— Как видите.
— А кто ямки выроет?
— Почем же я знаю, — ответила Лена.
— И где запропал Грицько с хлопцами? — Прохор горестно махнул рукой. — То ж его улица.
— Прохор, а я знаю, где Грицько, — сказал Нестор. — Он ушел до кочубеевских амбаров.
— Эх ты, горе! Возьми, Нестор, лопаты, а землекопов я пришлю.
Первый столб, как и наказывал Прохор, был сброшен возле Яценкового сарая. Нестор уехал дальше, а Лена отвязала два изолятора и стала привинчивать их на крючья. Она впервые без помощи Виктора занималась этим делом. Ей хотелось, чтобы чашечка не косилась, села на крюк плотно и разрезом именно в ту сторону, в какую нужно, но добиться этого было не легко. Или фарфор был уж очень скользкий, или руки у нее дрожали, но чашечка никак не хотела повиноваться и два раза выскакивала из пальцев. К тому же резьба оказалась слабой, и от этого навинченная чашечка сидела несколько боком. А тут еще, как на беду, подъехали Виктор и Сергей. Лена волновалась, но работу не бросала, а только покраснела до слез, еще ниже склонилась над столбом и, конечно же, не видела, с какой приветливой улыбкой посмотрел на нее Ванюша.
— Ну, Коломейцева, как идет практика? — спросил Виктор.
— Хорошо, — глухо ответила Лена.
— А почему косит изолятор? — спросил Сергей.
— Ну, это не беда! — сказал Виктор и подсел к Лене. — Возьми кусочек пакли. Давай помогу.
— Нет, нет, я сама!
— И в самом деле, Виктор, — сказал Сергей, — не будем мешать. Зайдем на минутку к нашим. Ванюша, ты потом подъедешь.
Ванюше показалось, что он ослышался, и он нарочно переспросил, куда нужно было подъехать. А когда Сергей и Виктор направились в переулок, Ванюша осторожно подошел к Лене и долго смотрел на ее проворные руки.
— А ты чего остался? — не подымая головы, спросила Лена.
— Лена, да ведь это же я, Ванюша, шофер райисполкома.
— Вижу, — сказала Лена, не отрываясь от дела.
— Помнишь, как мы ночевали у вашей мамаши?
— Понравилось? — Лена поправила рукой спадавшие на лоб кудри. — Приезжайте еще!
— Да мы с Сергеем Тимофеевичем были у вашей мамаши, а только никого там не застали.
— Были у матери и никого не застали? Смешно!
Ванюше сделалось жарко. Он снял шапку и пригладил ладонью белую чуприну.
— Лена, а тебя там не было, а мне так хотелось с тобой повстречаться.
— Это зачем же?
— А так, запросто.
Лена удивленно подняла голову, и этот ее строгий взгляд, и ее румяное лицо показались Ванюше такими красивыми, что он уже не мог устоять и присел на столб.
— Лена, в тот вечер…
Ванюша не договорил. Лена вдруг рассмеялась и так радостно, что и ее смех, и белые зубы, и голубые с крапинками глаза были Ванюше до того приятными, что он, и сам не зная отчего, тоже рассмеялся.
— Ванюша, — сказала она ласково, — ты не вспоминай тот вечер. Он давно прошел и уже никогда не вернется, а лучше помоги мне.
— Леночка! — Ванюша вскочил. — Приказывай все, что хочешь, — вмиг сделаю! Да если ты только скажешь.
— А Сергей? Скоро тебе нужно ехать.
— Теперь все обождет! И Сергей Тимофеевич, и все на свете! Раз я решился.
— На что же ты решился? — при этом Лена так улыбнулась, что у Ванюши потемнело в глазах.
— На то я решился, на то… — Ванюша тяжело вздохнул. — На все я решился, потому как люблю тебя, Лена!
— Меня? Так я же замужем была! Разве ты не знаешь?
— Ничего мне не надо знать, ежели ты мне по душе.
— Ва-ню-ша! Ой, какой ты страшный!
— Сам я теперь не свой, вот и страшный! Лена, говори, что мне делать?
— Помоги яму вырыть.
— Хоть десять! — Ванюша ударил шапкой о землю, снял пояс, засучил рукава. — Давай лопату! Где рыть?
— Милый Ванюша! Ты не страшный, а очень славный.
Ванюша вонзил острие лопаты в землю, наступил ногой и уже ничего не слышал.
Прошла неделя, и по Усть-Невинской поднялись, как лес, столбы, отсвечивая на солнце белыми серьгами изоляторов. Вид станицы как-то сразу изменился. От непривычки и улицы казались шире, и дома выше, и изгороди исправней. Будто б все оставалось прежним: и деревья, как и во всякую весну, дружно покрывались зеленью, а только вдоль садов возвышались столбы, и на них то там, то здесь карабкались электрики, уже натягивая провода; и яблони, как всегда зацвели буйным цветом, а только на фоне этой пышной белизны величественно рисовались все те же столбы. На площади они описали размашистый круг и разбежались; одни по улицам, другие вдоль реки, третьи к амбарам и на колхозные дворы, а самая длинная цепь, обогнув Верблюд-гору, протянулась к саманному домику птицеводческой фермы.
А курам в это время не было решительно никакого дела до того, подошли на птичник столбы или не подошли: они встречали весну таким крикливым кудахтаньем, что оно было слышно в самых отдаленных уголках станицы. В курятник, где ярусами вдоль стены, точно ложи в театре, висели плетенные из соломы гнезда, набилось столько хлопотливых несушек, что там образовался настоящий куриный базар. «Я-я несу яйцо! Я-я несу яйцо! А я уже снесла! А я уже снесла!» — разносилось на все голоса.
Петухи тоже были небезучастны: одни стояли у порога, другие взбирались на крышу и, поднимая головы, кричали изо всей силы:
«А что там за шум! А-а! Мы знаем, что там за шум! А-а! Мы знаем, почему все разом кричите!»
Молодой, зимней выводки петушок с острым, еще не вполне оформившимся гребешком и куцым хвостом молодцевато взлетел на крышу невысокого сарайчика и, топча солому длинными, еще без крючковатых шпор ногами, кричал что есть мочи: «Ага! Я же вам говорил, что пришла весна!»
— Ой, какой же крикун! — сказала Ирина, глядя на молодого петуха. — Все орут — и он туда же!
Ирина вошла в птичник. Длинное и низкое помещение с широкими на юг окнами было залито солнцем. Свет падал полосами, и куры, сбившись у гнезд, казались не белыми, а с зеленоватым отливом на спинках и на шеях. Над головой у нее с паническим криком пролетела курица. Ирина подошла к гнезду. В нем лежала белая горка яиц, — видимо, в этот день побывала здесь не одна несушка. Ирина подоткнула фартук и осторожно начала брать яйца. В другом конце птичника Марфа Игнатьевна тоже выбирала яйца и складывала их в корзину, надписывая на каждом дату и порядковый номер.