Страница 137 из 151
«Ага, — подумал Рагулин, — вот тебе о чем хочется знать? Ты, Ефим Петрович, решил меня выпытать? А я не скажу».
— Хочешь обогнать? — в упор спросил Стефан Петрович.
— Куда там мне! Я вам в ученики гожусь.
— А зачем же спрашиваешь?
— Из интереса. Эх, Стефан Петрович, вот бы мне приехать к вам в колхоз на выучку! Хотя бы на месяц. Вы же настоящий хозяин, у вас есть чему поучиться.
— Что ж, приезжай. — Рагулин важно погладил усы. — Ты, конешно, можешь приехать и поглядеть наши поля. А только меня ты чересчур не расхваливай. В работе я злой, и в колхозе меня не все уважают.
— А я бы уважал.
— Могло быть, конешно, — согласился Рагулин, уже окончательно решив, что Ефиму можно во всем открыться. — Ты заинтересовался моими планами на урожай? Могу сказать. К примеру, по пшенице думаю взять двести сорок пудов.
— Сколько?
— А что? Мало?
— Ого! Куда там «мало»! — Ефим придвинул свой стул ближе к Рагулину. — Стефан Петрович, я к вам обязательно приеду. Вижу, что именно к вам я должен приехать и поучиться. Только уж вы не обижайтесь, ежели я прихвачу с собой колхозников, а особо — девчат.
— Вези и своих девчат, — согласился Рагулин. — Какая ж может быть обида, раз дело того требует!
— За это вам спасибо. — Ефим задумался. — Стефан Петрович, а знаете, какая мысль пришла мне в голову?
— Скажи, скажи.
— Давайте всем, кто хочет добиться высоких урожаев, сделаем вызов. Так, мол, и так, мы передовики, каждый на свою совесть, берем обязательства добиться рекордного урожая да еще добавим к этому насчет механизации. Вы понимаете мою мысль?
— Да я — то понимаю, дело нужное, — рассудительно отвечал Рагулин. — А только почему ты в своем районе такую идею не высказывал?
— Высказал бы, но у нас нет подходящего запевалы.
— Это какого ж такого запевалы?
— А такого, как вы. Понимаете, Стефан Петрович, тут первое слово должен сказать такой человек, чтобы он вес имел.
— А я не очень толстый.
— Вы шутите! А я вот о чем думаю: тут нужен такой запевала, чтобы его голос был услышан всюду. Ежели, допустим, я выступлю на собрании первый и скажу, что обещаю достичь урожая, скажем, двести пудов с гектара, а у меня, — это же все в районе знают, — в прошлом году было всего-навсего сто пятнадцать пудов, все скажут: «Ефим мелет языком, а что — и сам не знает». А вам поверят, и ваше слово разнесется по Кубани и Ставрополью, а вслед за вами многие пожелают и поучиться у вас, и потягаться с вами. Да вот я первый. Да и механизацию у вас можно построить образцовую — свое электричество.
— Так вот ты с какими намерениями приехал, — задумчиво проговорил Рагулин, комкая в кулаке бороду. — Погляжу я на тебя — парень ты башковитый. Что ж, я согласен, в запевалы — так в запевалы! Только смотри, Ефим, уговор дороже денег: пообещаем — так надо и выполнить. Дело это сурьезное.
— Я это понимаю. — Ефим встал. — Я уже говорил об этом с Сергеем Тимофеевичем. Он нас поддержит, и письмо будет от всех наших хлеборобов. — Скуластое лицо Ефима расплылось в улыбке. — Так, значит, с этим делом мы порешили. А к вам я приеду с делегацией.
— Милости прошу.
На дворе вечерело. Скоро должно было открыться совещание. Рагулин и Меркушев посмотрели в окно, надели шапки и молча вышли на улицу.
Глава XXX
В марте, в пору безлунья, ночи на юге бывают такие темные, что и в двух шагах не видно ни холмов, ни деревца, ни взгорья, а степь кажется сплошной пахотой. Кое-где на дороге встречаются лужи, тоже черные, похожие на стекло, облитое мазутом. Кони переступают робко и боязливо, иногда сбиваются с дороги. Кучер Афанасий, подбадривая лошадей вожжами, говорил:
— Куда, куда пошли? Слепые, что ли?
Спиной к Афанасию, закутавшись в бурку и низко склонив голову, сидел Стефан Петрович Рагулин.
«С лошадьми, как с людьми, разговаривает, — подумал он. — Интересно, понимают они его слова?»
Стефан Петрович прислушивался к стуку колес и все думал о том, что было на совещании. Выйдя на трибуну, он не утерпел и прибавил десять пудов к той цифре урожая, которую наметил сам себе еще осенью.
Ему аплодировали, и это так взволновало старика, что он сейчас же после совещания, несмотря на просьбу Сергея посмотреть кинокартину, уехал в Усть-Невинскую, рассчитывая на заре появиться в поле.
— Пусть мои бригадиры поглядят картину, а я поспешу домой, — говорил он Сергею, уже усевшись на линейку.
Теперь он смотрел в темноту и почему-то видел себя на трибуне. Затем выступали председатели колхозов, бригадиры, взял слово и Ефим Меркушев, — и Стефан Петрович, вспоминая речи, видел лица ораторов и даже слышал их голоса. Ему приятно было думать о своем выступлении, о том, что именно он сделал почин и призвал всех следовать его примеру; мысленно он переносился в большой клуб, заполненный народом, и на сердце у него было радостно.
«Эге, так вот ты какой, Стефан! — добродушно думал он о себе. — То говорил, что прибавить к двумстам сорока пудам никак не можно, а заговорил перед людьми — и сразу прибавил. И я знаю, тебе от этого приятно, ты этим гордишься. А мог бы, конешно, и не прибавлять. Мог бы, а прибавил. Оно, конешно, хорошо, что прибавил, а вдруг не дотянешь — последние десять пудов самые трудные. Эх, смотри, Стефан, не опозорься. Эго ж не то что сам себе на уме подумал, а люди про твою думку ничего не знают. Сам объявил, а слово не воробей, выскочило — не поймаешь.
Радостное чувство омрачала навязчивая мысль о том, что как бы и в самом деле не случилось чего такого, что навеки опозорило бы перед людьми имя Рагулина. А что ж может случиться? Не уродит столько зерна — вот и все! И как там ни было торжественно у него на душе, а старик Рагулин понимал: получить двести пятьдесят пудов зерна с гектара — дело не шуточное. Такого урожая не видели в Усть-Невинской даже те из стариков, кто старше Рагулина лет на тридцать.
Почему, к примеру, Никита Мальцев пообещал только сто восемьдесят пудов? — думал Рагулин. — Молодой, побаивается. А выходит, что я уже и не молодой, а побаиваюсь».
Он стал припоминать: Дарья Байкова, сославшись на каменистую почву, сказала, что не сможет взять с гектара пшеницы более ста двадцати пудов.
«Прибедняется, окаянная баба, — думал Рагулин. — Земли-то у нас лежат рядом, и я — то знаю, какая там у тебя почва. Ты не можешь, а я могу. Выходит так: старик Рагулин стоит в два с половиной раза дороже Дарьи Никитишны?»
Вокруг стояла темь. И опять тревожные мысли не давали Рагулину покоя, и все чаще приходило на ум: а вдруг случится недород?
«Не может того быть, — успокаивал он сам себя. — Вдруг ничего не случается. А если ударит сушь — начну поливку, а хлеб спасу. И все ж таки почему-то мне боязно. Погорячился. Скажем так: все сделаю, чтоб спасти посевы, а тех десяти пудов и не доберу — вот тебе и позор на голову. А что, ежели соберу столько, как в прошлом году?»
Стефан Петрович так задумался, что на лбу у него выступили капельки пота. Он смахнул их рукой, сбросил бурку с плеч и, расправляя плечи, сказал:
— Не допущу!
— Это вы об чем? — осведомился Афанасий.
— Все о том же! — Стефан Петрович облегченно вздохнул и снова натянул на плечи бурку. — Слыхал, какое я дал обещание? Тут, брат, есть о чем призадуматься.
— Слыхать слыхал.
— Ну и что?
— Обещание высокое. Трудно будет.
— Я и сам знаю, что нелегко. Афанасий, ты, как человек сведущий, скажи: сможем?
— Смотря по тому, какой выдастся год. Хлеборобское занятие такое.
— Что ты мне говоришь про хлеборобское занятие? Я тебя спрашиваю: в любой год сможем?
— Ежели не случится засухи.
— Опять ты свое! Ты не гадай, что там случится, — скажи прямо: сможем? Сил у нас хватит?
— Силов-то хватит, почему ж не хватить. А только трудно. Но я так думаю: ежели все постараемся — сможем. Тут такой расчет — единоличнику, сказать, такая задания не под силу, а колхозом возьмем.