Страница 33 из 33
39
Он умер.
Умер, это когда человека нет на свете? Когда он не ходит, не думает?
Но как в это поверить?
Или умер, это если ты его больше никогда не увидишь?
Но Оля и убежала специально для того, чтобы его больше никогда не видеть.
Значит, он умер гораздо раньше?
Но почему тогда только сейчас ее сердце разрывается на миллиарды маленьких кусочков и каждый из них вонзается в ее кожу острыми кинжалами?
Почему только сейчас слово «никогда» приобрело для нее страшный, опустошающий душу смысл?
Как будто она осталась одна. Но она и была одна. Всегда.
Нет. У нее был он. Он заменял ей весь мир. Она просто этого не понимала.
Она грезила о свободе.
Но совершенно не представляла, что с ней, с этой свободой, делать. Если нет его.
Он ведь так и говорит: «Любовь – это когда весь мир умещается в одном человеке».
А теперь ей ничего не хочется.
Нет, хочется. Туда, обратно. В их дом. И чтобы он был рядом. Ведь со временем многое бы изменилось. Все время менялось. Он бы научился уважать ее.
Или бы даже не научился.
Он бы иногда приезжал. Ведь иногда он бы все равно приезжал!
И все было бы по-прежнему.
А теперь куда ей бежать?
И зачем?
И кто там сейчас рядом с ним? Его жена. Да что она про него знает, его жена!
Он застрелился. О ком он думал в последний момент? О ней.
Ведь подумал же он о ней тогда, когда лег на операцию в больницу. Его увезли на «скорой». Об этом говорили по телевизору. Он прислал ей охранника. Чтобы она не умерла с голоду. Понимал, что рискует. Но прислал.
А она убежала.
И он умер из-за нее.
Он ее спас, а она его убила. Именно она.
А ведь у них могли бы быть дети. Просто ей надо было перестать все время говорить про свободу, и он бы перестал бояться.
Он ведь клялся ей, что любит ее. Что она лучшее, что есть в его жизни.
И она ему говорила. Но она думала, что врала.
А на самом деле врала сама себе.
Она этого стеснялась.
Она думала, что она в жизни достойна большего.
А стесняться не надо. Надо быть огромным и обнаженным, как Давид в Пушкинском музее. Это и есть свобода.
Ей не разрешили смотреть телевизор.
Пришел доктор и выключил.
И она заплакала.
Не пряча своих слез, и не пыталась улыбаться. Она плакала и думала о том, что когда она жила и была по-настоящему счастлива, она считала, что ее жизнь еще не началась, что еще все самое лучшее у нее впереди. А все самое лучшее уже было. Тогда. Но она поняла это только сейчас.
Она поняла это и потеряла одновременно.
– Я люблю тебя, – тихонько прошептала она, словно пробуя эти слова языком на вкус. – Я люблю тебя.
Ей так хотелось кричать это! Чтобы все слышали. И, может быть, услышал бы он…
Но кричать здесь про любовь – значит признать себя сумасшедшей.
Ей надо быть, как все. И тогда однажды она станет лучше всех.
Они хотят сделать ее звездой.
Они говорят, что без денег она не проживет.
Но это значит – предать его.
Значит, говорить, что она не была женщиной, которую любили и которая любила сама.
Признать себя жертвой.
Но – выжить. Она же привыкла выживать.
И разве все остальные не делают то же самое?
Она сможет сколько угодно времени проводить у него на кладбище.
Она никогда не видела, как выглядят кладбища. Наверное, как утренняя постель. Когда сам уже встал, а белье, уже позабывшее человеческое тепло, валяется скомканным и холодным. Но его можно оживить. Стоит только залезть обратно под одеяло и согреть его своим теплом.
Можно ли согреть своим теплом его могилу?
Она сможет.
И она сможет выжить в этом мире, где нет его.
Оля вдруг почувствовала себя совершенно свободной. Потому что свобода – это когда не надо притворяться перед самой собой. А перед остальными – не важно.
Она услышала шум в коридоре.
Почему-то поняла, что происходящее имеет к ней непосредственное отношение.
Открыла дверь.
Заведующая отделением, высокая пожилая женщина с неестественно убранными вверх волосами держала за руку молодую девушку, которая рвалась почему-то в Олину комнату.
– Санитаров! Быстро! – кивнула завотделением нянечке в черной вязаной шапочке.
Я глаза ей выцарапаю! – кричала девушка. – Да кто она такая! Как она смела с моим мужем!
Ангелина Петровна изо всех сил удерживала молодую Володину жену, которая увидела Олю через открытую дверь и начала визжать на все отделение.
– Сучка! Я тебе ноги повырываю! Тварь!
Оля хотела улыбнуться, но передумала.
Вернулась в комнату и закрыла за собой дверь.
В конце коридора показались санитары. Они легко схватили девушку и по знаку Ангелины Петровны на руках отнесли в ее кабинет.
Прибежала медсестра со шприцом.
Володина жена перестала биться, сникла на стуле, опустив голову.
На столе зазвонил телефон.
– Алло,– устало ответила Ангелина Петровна, – да, это я. Кто дал мой телефон? Аркаша? Боже,, что с ним? Что значит прыгнул с моста?! Девушка! – Ангелина Петровна кричала в трубку. – Вы понимаете, что вы говорите? – Она села в кресло рядом с женой Вовчика. – Да… да… жив?.. В воду?.. Хорошо… Спасибо… Я сейчас приеду… да… да… я поняла.
Она повесила трубку. Вскочила. Схватила сумку. Обернулась на девушку. Та махнула рукой.
Ангелина Петровна положила сумку обратно. Взяла девушку за руку.
– Мне надо ехать, – сказала она. – У Аркаши перелом ноги и сломаны ребра. Я провожу тебя в процедурную. Побудешь здесь часа два и поедешь домой. Все образуется.
– Ладно. – Девушка кивнула. – Вы меня извините.
– Ничего. Я все понимаю. Ты, главное, не думай, что жизнь закончилась. Хорошо?
40
Осенью легко быть счастливой. Теплый уютный плед, горячий чай, свежеиспеченный пирожок с капустой. Или с яйцом и зеленью.
А вокруг – десятки добрых и любопытных глаз. Можно быть одновременно добрым и любопытным? Можно совмещать пороки и добродетели? Нельзя, но все так делают.
Или: можно, если ты родился журналистом.
Вспышки фотокамер. Улыбка в один объектив, улыбка в другой.
– Пожалуйста, не снимайте, когда я жую пирог!
– Сколько времени вам не давали еду?
– Вы сказали, что самое страшное – голод, расскажите про ваши ощущения.
– На сколько килограммов вы поправились после вашего побега из заточения?
– Вы упоминали, что ваш похититель праздновал с вами ваши дни рождения. Он приносил вам торт со свечами? Какие чувства вы испытывали?
– Вам приходилось оставаться интересной для вашего похитителя, чтобы он приходил к вам снова и снова и приносил еду? Что конкретно вы делали для этого?
– Восемь лет вы знали про внешний мир только из передач по радио. Какой канал вы слушали? Были ли какие-то предпочтения у вашего похитителя?
– Вы были восьмилетней девочкой, когда вас закрыли в темном сыром подвале. Закрыли на восемь лет. Что помогло выжить? О чем мечтали?
– Какое ваше самое сильное впечатление после того, как оказались на свободе?
Осенью легко быть счастливой. Осенью можно скрыться под цветастым нарядным зонтиком. И на какое-то время стать таким же, как все…