Страница 80 из 82
Питерская тишина не такой уж желанной кажется. Разумеется, там лучше работать. Но по всегдашнему человеческому недовольству при переменах, страшновато что-то. И суматоха московская вдруг стала желанной. Хоть работать здесь определенно невозможно. Московская губконференция работ, печати выбрала меня на Всесоюзный съезд. Вчера весь день протолкалась там. Разумеется, бесполезно. Но я давно не бывала на съездах и в сущности рада, что меня выбрали. Сегодня все же на заседания не пошла. Решила весь день запойно работать. И… ни строчки. Вот только это письмо. Телефонные разговоры, жратва, звонки, суета. И день кончился. А ночью вместо работы письмо к родственникам. Нет, надо удирать. Там будем жить чинно, строго и уединенно. Квартира такая:
Стены толстенные, каждая комната — особняк. Окна цельные, зеркальные с круглым верхом. Перегородкой выделана только в общей моя. Валина обита материей, ковер во весь пол. Нам его оставляют. Вообще великолепье для нас еще невиданное. Неудобства: нет ванны, отопленье не паровое, печи. Но баня хорошая, только для Дома ученых прямо против нашей квартиры через площадку. А ванны и здесь нет, то есть она есть, да не действует шкаф для нагревания. Самое главное неудобство — солнца нет в квартире. Но здесь же в доме, чудесная читальня на солнечной стороне, с окнами на Неву, всегда пустая, ибо маститые обитатели Дома ученых там не сидят никогда. Всегда по своим углам. Квартира наша на втором этаже. В этом же доме столовая. Ну, в общем много и плюсов. Задаток дали. 1-го июня Валя поедет наблюдать за ремонтом и обставлять квартиру. Я остаюсь дописывать… еще не начатое писание.
Борис занят в техникуме до 15-го, потом думает поехать к Вале в Ленинград. А после 20-го — в Шубин. Мы же в Шубин выедем числа 25-го июля, уже из Ленинграда. Вас. Пав. собирается приехать в Москву до Шубина, и тоже в конце июля только в Шубин. Валя зовет его в Ленинград до этого. Приезжайте и вы на братский съезд. Вместе с супружницей. В Ленинградской квартире места много, хорошо. А все же вот жалко стало Москву. Если б в квартире были только свои, никогда из Москвы бы не уехали. Инна Львовна выедет в Шубин, быть может, раньше Вас. Пав. Сейчас она усиленно занимается на своих курсах иностранной машинописи, чтоб до отъезда в Шубин сдать экзамен. Ну вот все наши дела. Пишите о себе. Как Анна Ив. шефствовала в деревне. Как здоровье Елиз. Ивановны? Буйствует ли Лялька. Напишите нам поскорей. Я Вас, Николай Павлович, сильно залюбила в Череповце и Тихвине. Вы такой были веселый, хороший. И очень охота знать, как живете. Ездили ли в Белозерск? Как успех Алек. Ивановны?
Анна Ивановна, милая, хорошая, конверты с заграничными марками потерялись. Но как только будут, пришлю обязательно.
Ну, будет. Надо приниматься за работу. Елизавету Ив., Анну Ив. и Ляльку, и Вас, все семейство крепко целую.
Л. Сейфуллина».
Приписка рукой В. Правдухина:
«Так как Л. Н. описала все новости, то я ограничиваюсь неограниченно огромным приветом — всем, всем, всем.
Ваш Валя».
«Москва 1923-й год. 4-го декабря.
Николай Павлович!
Искренний тон Вашего письма несколько рассеял чувство холодка или вернее ощущение холодка, которым всегда от Вас на меня веет. Я даже немного боюсь Вас. Уж слишком много в Вас «безупречного». Но после Вашего письма мне легче написать Вам. «Московские богатые родственники» тащили Вас сюда не из желания благотворительствовать. А потому, что они «родственники». А «богатые» это временный, случайный признак. И то внешний, а не «психологический». Но на Вашу нерешительность посердились не очень свирепо. Решайте, как Вам будет лучше. Для того, чтоб Вы могли еще подумать и потому, что нам-то все-таки кажется, что Вам надо выбираться из Вашего тупичка уездного (хоть Череповец и губерния, но ведь там — уездное)… Подумайте еще раз. Но, разумеется, обдумайте все сами. Чтоб не сетовать потом на давление родственников. Давление мы оказывать не хотим. Но после Вашего хорошего письма мне хочется убедить Вас: перебирайтесь в Москву. Вам грозит опасность закиснуть в уездном. А здесь скорее найдете время и возможность «улыбаться и радоваться»! Жизнь чудовищно безобразна, но в центре есть абсолютные ценности: наука, искусство и т. д. Заняты Вы будете только три часа в день. Многие уверяют, что зав. консультацией легко может приобрести практику. Боюсь, не малая доля в Ваших колебаниях той «безупречности», которой я в Вас боюсь. Не Ваша специальность. Но ведь Вы не настолько невежественны, чтоб не иметь право взяться за лечение и детских болезней. Вы были врачом, практиковавшем в деревне. Но я уже принялась уговаривать. А это в мои обязанности не входит. Решайте сами. Помощь родственников не должна быть тягостной, потому что в свое время Вы им помогали. Это только услуга за услугу. Валя приехал. Втянулся уже в литературную работу в Москве. Служит, пишет. Устроились мы отлично. Живем ладно. Ни разу не ругались. Одним словом, по-настоящему в семье. Мы оба с Валей нисколько не раскаиваемся, что рискнули, откликнулись на зов Вас. Пав. и перекочевали в Москву.
Ну, пока все. Низко кланяюсь Елизавете Ивановне и целую маленькую Лилю.
Л. Сейфуллина.
Валя писать письмо ленится. Кланяется вам и Вашим».
На письме Лидии Николаевны приписка, сделанная Борисом, братом В. Правдухина:
«4/XII-23 г. Москва.
Милый Кока!
Письмо твое получено, ждали тебя или последних и окончательно выясняющих вестей, но не дождались. Видимо, ты решил определенно и не хочешь только об этом писать…
Целую, Борис».
«Николай Павлович!
…мы не раскаиваемся, что перебрались в Москву, но я иногда ощущаю, что шум и дрязги соратников отрывают от дела, вносят нездоровый интерес к личности писателей, в ущерб интересу к их творчеству. Со мной продолжают «цацкаться». Это тоже вредно. Мы посылаем Вам книги, но боюсь, что нет таких, какие удовлетворили бы Вас. И из современников пока никого не могу указать такого, чтобы Вам понравился. Свое не посылаю. Только после первого все вновь написанное выйдет из печати. Я знаю, что хвалить Вы не будете. Мы с Вами люди разного восприятия. Но если хотите прочитать, пришлю. О жизни нашей Боря расскажет подробней и объективней. Я часто нервничаю, брюзжу, но иногда спохватываюсь и с ужасом ощущаю, что я счастлива. Но короткий у каждого срок счастья. Это особенно остро ощущаешь, когда услышишь о смерти кого-нибудь, кого знал, часто видел. Вот вчера ночью нам сообщили по телефону, что умер от разрыва сердца писатель Неверов. Два дня назад мы вместе с ним получали деньги в Госиздате. Он был доволен получкой, мелочно суетлив и заботился о житейском: просил Валю написать о нем отзыв.
Два дня, и кончена житейская его топотня. Конец печалям и радостям. А он не знал и не ценил их, как все мы не ценим. А в такие минуты мудрого просветления будто освежается внимание к людям, милым смертным людям. И особенно к друзьям и родным. Поэтому и к Вам, брату самого близкого мне человека, у меня сегодня большое теплое чувство. И я бы хотела много и дружески с Вами разговаривать. Но меня торопят: Боря спешит на вокзал. Крепко жму Вашу руку. Поцелуйте Елизавету Ивановну и Лилю.
Л. Сейфуллина
25-го декабря 1923 г.»
В тексте встречаются:
Матушка (13/IV—23), «мама» (19/V—25), — Анна Нестеровна Правдухина, мать Валериана Павловича.
Батюшка (13/IV—23) — Павел Иванович Правдухин, отец Валериана Павловича Правдухина.
Боря (19/V—25), (4/XII—23), (26/XII—23) — младший брат Валериана Павловича Правдухина.
Василий Павлович — брат Валериана Павловича.
Инна Львовна (19/V—25) — Некрасова-Розен, первая жена Василия Павловича Правдухина.
Сережа (19/V—25) — сын Инны Львовны, одно время жил в семье Валериана Павловича Правдухина (тогда подросток).