Страница 40 из 82
На цыпочках, чтобы не разбудить ребятишек, прошли в горницу. Не терпелось Валентине, открыла чемодан и ахнула. Сверху лежали красивые, модные черные сапожки.
— Кому это, Гриша?
— Меряй, годны, тебе пойдут…
— Мамонька, — забылась от радости Валентина и громко позвала:
— Идите обновы смотреть…
Проснулся семилетний Олежка, скатился с кровати:
— А мне что, папка, купил?
— А мне что купил? — притопала маленькая Ниночка.
Шуруют ребятишки в чемодане, все вверх дном. Валентина пробует надеть сапог.
— Ну что, годны?
— Туго, Гриша… С застежками надо было…
— Ну вот тебе и на… не лезут, значит…
— Мама! — позвал Григорий. — Идите скорей сюда.
Пришла Анисья.
— Вам для сегодняшнего праздника вот этот платок с разводами.
— Спасибо. Добрый платок…
— И еще, — Григорий достал из кармана пиджака небольшую коробочку и открыл ее. На голубой атласной подкладке коробки блеснуло граненое кольцо.
— Что ты, Гриша, мне не надо… Не в коня овес травить. Вале подай.
— До Вали очередь не дошла… Дайте руку!
Анисья спрятала руку под фартук.
— На левую, на левую руку, на безымянный палец надевай, Гриша. Вдовы носят кольца на левой руке… — подсказывала Валентина.
— Как раз подошло. Носите, мама, и не снимайте. Это отцовское обещание, я его выполняю.
Анисья поднесла руку с кольцом к глазам, и вдруг из глаз ее неудержимо слезы хлынули… Пошатываясь, она вышла из горницы, а слезы лились и лились.
День разгулялся на славу. Такие бывают только в нашем краю, когда весна встречается с летом.
Роща гудела. Гремела музыка. Анисья с Валентиной и ребятишками устроились на удобное место, около самой, наскоро сколоченной, сцены, с которой правление колхоза объявит имена лучших работников, раздаст премии.
Анисья справилась с пережитым волнением, была счастлива, как никогда.
«Чего стыдиться-то в самом деле? Ну, кольцо! Золотое, граненое. Так оно же мужем завещано, сыном на руку надето. Взойти бы сейчас на эти подмостки и на весь мир заявить: «Я счастливая мать. А это счастье самое большое на свете. Матери, я всем вам желаю такого сына, как мой Гришенька!»
— Мамонька, — прервала мысли Анисьи Валентина. — Грани-то на колечке как переливаются!
— Так оно же грановитое! — уточнила Анисья и поправила кольцо на пальце.
ДУХ ХЛЕБНОГО ПОЛЯ
Городской шум не утихает и ночью. До рассвета огни по стенам моей комнаты ползают бликами. Занавешиваю плотнее окно, но сон не приходит…
В такие бессонные ночи вижу свою тихую деревенскую улицу. Из края в край! Ко мне приходят ее обитатели, и я веду с ними беседу до рассвета.
В последнее время чаще всех появляется Опросинья Силовна — Опрося Сила, по-уличному. Вижу ее молодой, высокой, сухощавой, с угловатыми, резкими движениями…
…Весна сорок третьего, военного года. Лист на березах уже с заячье ухо и, по извечному крестьянскому понятию, сеять пшеницу бесполезно. Остался между колками незасеянный еще клин пахоты. Бригадир велел бросить его — пусть пустует! Опрося с этим не согласна. Она — севач на таких земельных лоскутках, где трактору не под силу ворочаться.
Широким мужским шагом, с лукошком через плечо, ходит Опрося по пахоте и горстью разбрасывает семена. Залюбуешься точностью ее движений, — идет, как по канату балансирует! Шаг — и горсть зерна разбрызгивается по пахоте. Еще шаг, — и опять золотые брызги. И так без конца.
Следом за Опросей три женщины в поводьях водят впряженных в бороны быков, заделывают семена. Ох, и упрямая скотинка, эти быки! Передний, пестрый, по кличке Фомка, вдруг остановился. Тянут его за повод, а он — ни в какую! Как вкопанный.
— Ну, Фомка, шагай! — уговаривают его, а Фомка, мотнув головой, грузно опускается на землю. Теперь хоть режь его — не встанет!
— Ну, язви ее, эту скотинку! — бранится женщина.
Из осинника выскочил серый зайчишка, поднялся на задние лапки, помахал передними возле ушей — намек дает. Подергал раздвоенной губой, посмеялся и ускакал назад, в осинник.
— Распрягайте, бабы, а то и ваши быки лягут, глядя на этого лентяя!
Отпрягли быков, согнали их в лес кормиться. Тут и хитрый Фомка поднялся — подался туда же.
Женщины уселись под ближней березой, развернули узелки с едой.
— Иди, Опрося, поужинаем всем миром!..
А у Опроси в лукошке еще зерно есть, разбросать его надо полностью.
По дороге семенит девчушка, совсем крохотулечка, — несет матери фляжку молока.
— Ай да Нюрочка, ай да доченька! Как раз ко времени поспела, — обрадовалась мать. — Садись, — указала на место рядом с собой, прижала к груди белокурую головенку.
— Ну что, как у нас дома?
— Тетка Анна получила похоронную на Толика, — сообщает девочка. — Не плачет, не кричит. Что ей говорят, — ничего не понимает.
Третья похоронная в доме Анны Бабаевой! Как это вынести? Сникли. Пойдет ли на ум еда?
Заголосила, запричитала самая старшая из трех. Подошла Опросинья. Остановилась.
— Перестань, Марья, — только и сказала, но как! Словно приказ отдала. Подняла глаза Марья, смахнула со щек слезы.
— Человек ты или камень, Опросинья? Ведь у тебя там сын и муж! Неуж у тебя не болит душа о них?
— Болит, болит… — приложила руку к сердцу Опрося. — Только нам, бабы, усиливаться надо. Ото всей моченьки усиливаться!..
— Пойди ты к лешему!.. Силачка нашлась!.. Повыть, душу отвести не дает… — рассердилась не на шутку Марья.
С тех пор и прильнула кличка к Опросинье: Опрося Сила да Опрося Сила.
А может, и не с того раза, а с сельского схода, где обсуждался вопрос о помощи фронту. Опросинья тогда выступила с речью:
— Люди добрые, усиливайтесь! Как можно усиливайтесь, и наша сила поможет там им, на фронте! Люди говорят: год на год не приходится. Правду говорят. Такого лета, как нынешнее, я что-то не припомню. Всем летам — лето: в меру теплых и горячих дней, в меру дождичек. Густолиственны городские клены и тополя, а что там в поле делается, поглядеть бы!.. Постоять бы у колосистой пшенички и сказать бы: «Здравствуй, русское поле!»
…И вот она, родная деревенская улица, не в грезах — наяву. Вот и дом Опросиньи Силы. Дверь в сенцы приоткрыта, изба пуста — не встречает меня хозяйка. Открываю дверь в горницу. На кровати, похудевшая, постаревшая, лежит Опрося. Узнала.
— Приехала, Марфушенька! Знала, что приедешь… Сердце-вещун подсказывало… Худо мне. Видно, время подходит…
Испугалась я.
— Может, — говорю, — за доктором, сыну телеграмму дать?
— Не надо доктора, не надо телеграмму… Ты приехала, дак, может, оклемаюсь… Гриша-то, сынок, гневается на меня: увозил к себе в Челябу, а я не схотела там жить…
— Постой, Опрося, я чай сготовлю. Я тебе полную сумку городских гостинцев привезла. Пока готовлю чай, ты набирайся сил… усиливайся… — Я погладила ее худую руку.
Губы у Опроси чуть дрогнули.
Пили чай с бубликами, с конфетами.
— Как же ты, дорогая, одна тут обходишься? — спрашиваю.
— Почто одна? Соседские девочки не оставляют меня, увидишь — вот-вот прискачут. Большие уж девочки, в восьмой класс перешли, умные такие…
Действительно, скоро пришли три девочки, принесли большое блюдо спелой клубники. Та, которую зовут Алевтиной, с порога начала:
— Баба Опрося, хлеба-то нынче на пашне какие! Чистые да ровные. Мне уж до плечей. А дух какой от них!..
— А я что всем толковала? Всяких одеколонов лучше тот дух, и целебный он… — Опрося вся ровно оживилась, слушая Алевтину. — Мне бы глотнуть тот дух! Лучше он всякого лекарства… Тут какой-то приезжий «умник» колоколил девчонкам, будто хлеб выращивать на поле стало не женским делом, а только мужским… Не слушайте таких балаболов, девоньки. Учитесь, сил набирайтесь и за святое дело на земле-матушке беритесь.
— А мы не слушаем! Я обязательно стану агрономом, — зардевшись, сказала Алевтина.
— А Галька хочет, чтоб самой пахать и сеять, и ухаживать за посевами…