Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 46 из 49

   -Ты допросил их? Что выяснил о дуэли?

   -О, я Энгельгардта разыскал и припугнул. Так, оказывается, стрелялись они из-за девиц Любомирских, можешь себе представить? Я этих княжон, конечно, не в лучшем виде видел, но те, кто их на балах видали - в восторг не приходили. Но Энгельгардт твердо сказал, что спор вышел из-за девицы Анастасии Любомирской, Ратиев вызвал Энгельгардта, ибо считал, что тот - ему соперник. Я напрямую спросил, может, просто сорок тысяч не поделили? Смутился, взвился, дескать, как можно, любовь и все такое... Но лжёт он, как сивый мерин, - спокойно вынеся это заключение, Путилин вынул из дорогой и явно презентованной кем-то табакерки понюшку табачку, и воздухе запахло сушеными абрикосами, - в итоге Энгельгардт прострелил Ратиеву левое легкое и задел какой-то сердечный клапан, а Ратиев попал в ногу Энгельгардту и чем все кончится - пока неизвестно. А наутро девицу из Невы выловили... Вот и пойми тут что-нибудь...

   Корвин-Коссаковский был, в принципе, согласен с предположениями и выводами Путилина.

   -А остальных гостей Любомирских ты расспросил?

   -Не всех. Александра Критского нигде нет. Но к дуэли он отношения не имел, Энгельгардт говорит, не было его там. Критский, как я выяснил от Протасова-Бахметьева, снимал квартиру на Большой Дворянской в крупенниковском доме, тридцать третьем, но съехал. Причем, привратница, швейцар и истопник говорят Бог весть что. Швейцар утверждает, что красивый молодой человек въехал туда три недели назад, привратница уверен, что он вовсе не вносил залога и не появлялся в доме, а истопник вообще ни о каком Критском даже не слышал.

   Корвин-Коссаковский вздохнул. Этого следовало ожидать. Клодий Сакрилегус и должен был исчезнуть. Но следы зубов на шее девицы оставил не Клодий, а Цецилий Профундус, между тем, кто он - об этом Корвин-Коссаковский ничего не знал. Однако ни Клодий, ни Цецилий убивать девиц не собирались, но - обе девицы Любомирские были мертвы. Не дело ли это рук Постумия Пестиферуса? Но этот-то кто, Господи?

   Экономка в доме Любомирского сказала Путилину, что его светлость распорядились назначить похороны назавтра - в полдень. Корвин-Коссаковский, услышав об этом, попросил разрешения взять второй амулет - с тех пор, как были найдены записки о самоубийстве, полиция потеряла к нему интерес.

   Вечером, когда время уже близилось к шести, Корвин-Коссаковский распорядился ехать на Английскую набережную, благо это было совсем рядом. Он решил повидаться с Порфирием Бартеневым и заночевать у него.

   Феврония Сильвестровна, экономка Бартенева, встретила Арсения Вениаминовича приветливо, однако не могла не посетовать на хозяина. Порфирий Дормидонтович, по ее словам, совсем от рук отбился. Гулять вечерами перестал. Ест плохо, аппетита, говорит, нет. Выписал в Публичной библиотеке какие-то жуткие книги про демонов, и каждый день велит ему кофея сварить крепкого да фунт табаку принести - и читает до полуночи. Разве это дело?

   Тут, однако, к нему вышел сам Бартенев, встретивший его кивком и словами: "А я как раз к тебе собирался"

   На сей раз Корвин-Коссаковский удивился: Бартенев похудел, мундир болтался на нём, как на вешалке. Узнав от друга печальную историю дочерей князя Любомирского, долго молчал, потом проронил:

   -Ты не кори себя, что ты мог сделать-то? - между тем было заметно, что сам он не перестает сокрушаться.

   -Да с тобой-то что, Порфиша? Ты на себя не похож.

   Он не ожидал услышать ничего определенного, и тем сильнее был потрясен, когда Порфирий, отослав Февронию Сильвестровну за самоваром, закрыл дверь, и, тяжело плюхнувшись на диван, горестно проронил:

   -Нашёл я упыря твоего, Арсюша. Разыскал. Сегодня утром.

   Корвин-Коссаковский тихо сел рядом, внимательно вглядываясь в лицо Бартенева. Арсений не ждал, что тот сейчас назовет ему убийц девиц Любомирских, но слушать приготовился внимательно, ибо глупцом Бартенева не считал никогда. Тот начал.

   -Я тут книг набрал в Публичной библиотеке, чтобы тебя не отвлекать. - На скулах Бартенева заходили желваки, - читал-читал... Думал, впустую. Но нет, тут и нашёл главное. - Он умолк.

   -Чего же? - не выдержал Арсений Вениаминович. Нервы его были на пределе.

   -То, что нечисть эта своего облика не имеет. Ведь Клодий этот крылатый, что, ты сказал, демон распутный, он же нетопырь уродливый. Как же с таким рылом распутничать-то? А Цецилий, упырь который, так тот и вовсе полупрозрачный. Стало быть, им тела нужны, рассудил я, но тут у демонолога одного католического нашёл, что если демон вселяется в человека, тот бесноваться начинает. И в Евангелиях о бесноватых есть много. А почему? Потому что воля и душа человеческие бороться начинают с бесом. Но ведь там, у графини на балу, подумал я, никто не бесновался. Стало быть, они в тех телах предстали, которые им противиться не могут. Что же это за тела? Да те, в которых души уже нет...





   -Что? - ошеломлённо перебил Корвин-Коссаковский. Он внимательно слушал Бартенева, но сейчас просто растерялся. - Что за тела-то?

   -Трупы, - спокойно обронил Бартенев так, словно говорил о ловле окуней. - Вот я и подумал, не навести ли справки в морге-то? Всего то и надо, что три молодых трупа.

   -Навёл? - Корвин-Коссаковский знал, что у друга слово с делом не расходится.

   -Навёл, - кивнул Порфирий, - сказал, что кучер у меня пропал, молодой, двадцати пяти годов. Ищу, мол...

   -И что? - Корвин-Коссаковский затаил дыхание. Он подумал, что при всей простоте рассуждения Бартенева вполне разумны, и могут помочь найти нежить.

   -Ничего. - Бартенев потёр лоб, - обычно тела забирают родственники для похорон, но есть и тела бродяг да беглых солдат, да неопознанных висельников и пьянчужек. Я и понял, что ошибаюсь. Там, у графини, все они лощеные были, и физиономии у них не плебейские. Стало быть, надо искать пропавших аристократов. Но эта публика, опять же, хоронится с честью и всем известна. Представь, появляется в обществе такой господин, граф какой-нибудь али князь, а ему тут кто-нибудь и скажет: "А как же так, ваша светлость, а ведь вы померли-с..."

   -И что ты сделал дальше?

   -А дальше я подумал, что нежить-то наша, стало быть, должна гостями представиться! И тут я и вспомнил про Мещерского-то. Мне говорили, что он храбрец и герой, был в корпусе Лорис-Меликова. Я и подумал-то: компания идёт, а что он тут делает? Решил, что ранен был, да на побывку отпущен. Но танцевал он, как угорелый. Куда же ранен-то? И запрос по нему отправил. Сегодня утром ответ-то и пришел. Погиб он, Арсений. Погиб ещё в сентябре.

   Тут Феврония Сильвестровна занесла самовар и начала накрывать стол к ужину. Корвин-Коссаковский молча следил, как она наливает в блюдце вишневое варение, ставит на стол блюдо с дымящимися пончиками, но видел при этом залы графини Нирод и пышные апартаменты князя Любомирского, снующую публику, фраки, манишки и белоснежные манжеты.

   -Ты прав, Порфиша, ты прав. Пришлые... Клодий Сакрилегус - это приехавший из Италии Александр Критский, Цецилий Профундус - убитый при Алексадрополе Макс Мещерский, но тогда... третий, Постумий Пестиферус, это, стало быть, приехавший из Москвы Грейг?

   Бартенев бросил на него осторожный взгляд.

   -А поймать-то мы их успеем?

   Этот вопрос не сразу дошел до тяжело задумавшегося Арсения.

   -Что? Поймать? - Он зло рассмеялся. - Критского, то есть Клодия, давно уже нет, эта нежить летает себе сейчас где-то в поднебесье и нам его не выловить. Да и твой Мещерский-Цецилий, девиц сожрав, думаю, отдать им последний долг на погост не явится. А вот третий... У третьего дом есть.

   -Ты про могилу этого Николаева?

   -Угу. Я третьего дня как раз подумал, что, если с младшей племянницей что-то случится - я могилу эту разрою, да нежить эту осиновым колом проткну. Пойдёшь со мной?

   Вообще-то Порфирию Бартеневу могилы до сего дня осквернять не приходилось, но он, на минуту задумавшись, поинтересовался вопросом куда более насущным: